В августовских записях идея Ротшильда объединяет в сознании Подростка систему "аргументации против", выдвигаемую Версиловым и Васиным. В окончательном тексте романа идея Аркадия дискредитируется сцеплением фактов и идеологических моментов, связанных с образами Версилова и Макара. В подготовительных материалах фигура Макара Долгорукого появляется лишь в сентябре, и это знаменует начало нового, четвертого периода работы над сюжетом романа. В набросках, сделанных в течение сентября и октября, идею Подростка колеблют и Версилов, и Васин, и Макар.

Идея Ротшильда для НЕГО -- свидетельство индивидуальности Подростка. Он видит в нем личность, способную противостоять, бороться. А "богатырство" ОН считает выше "счастья" (XVI, 183). Потому в идее сына ОН видит "занятное", "хорошее". Но одновременно говорит ему: "Этой идеей ты мо<же>шь тоже свидетельствовать о нравственном беспорядке. Ты хочешь удалиться в свою нору от всех и берешь к тому меры" (XVI, 81). Затем начинается дискредитация идеи: "наживать деньги бесчестно... Ну, ты купил дешевле, перепродал дороже -- два раза обманул"; "ОН говорит Подростку в Final'e, в тоске, что идея его об уединении ниже по гордости, полному прощению, не мщению. К тому же в Ротшильде подленькая мысль о самообеспечении" (XVI, 107); ОН "высоко осуждает <...> Ротшильда. Зовет его на вериги" (XVI, 182). Записи подобного рода неоднократны. Васин также признает в Подростке личность и, говоря о неправильном, с его точки зрения, приложении сил, зовет Подростка к себе, к дергачевцам. Для Аркадия неприемлемо предложение Васина. Но мнение его об идее Ротшильда небезразлично для Подростка: "Васин говорит Подростку о безнравственности конечной цели его своей идеи, животное удовлетворение и проч." (XVI, 156); "ОН его разочаровывает насчет Ротшильда и Васин" (XVI, 97); Подросток "страдает от сомнений в продолжение романа, то от аргументов Васина, то от ЕГО" (XVI, 106).

Этот нравственный критерий, применяемый при оценке идеи Ротшильда, а следовательно, и личности ее носителя, его реальных и возможных поступков, ощущается Подростком. Степень активности его при этом обусловлена чувством правоты оппонентов: носитель "идеи" в своей повседневной жизни часто оставляет "свои обязанности человека" (XVI, 158), "в своей идее, хоть и нравится еще уединенное мщение, но мирится и со всяким падением", "проповедует внутри себя, при каждом приключении своем, что разврат, даже подлость, даже пошлость, даже трусость -- лучше, для своей же идеи лучше" (XVI, 158--159). 14 октября, подводя итоги почти четырехмесячному идейно-художественному испытанию "идеи" Подростка, Достоевский пишет: "Подросток берется из Москвы весь проникнутый идеею и верный ей. Он вооружен ею и едет на борьбу и знает это. Он уже пожертвовал ей кой-чем: именно отчуждением трехлетним, укреплением характера и коплением, и отказом от высшего образования, нарочно для идеи. В Петербурге его идея подвергается ущербу и потрясениям от многих причин, именно: 1) от столкновения с людьми и от того, что не утерпел и обнаружил идею: стыд за нее; 2) социализм пошатнул верование: хочет и идею и остаться благородным; 3) свысока отношение ЕГО к идее <...> 4) столкновение с жизнью, сластолюбие, честолюбие, не свое общество, М<олодой> Князь <...> Всё рушится через обиды, которые вновь возвращают его к своей идее, но уже не теоретически, а взаправду, озлобленного и желающего отомстить <...> 5) отношение и Княгине, честолюбие, страсть и заговор <...> Но на заговор он решился отнюдь не из идеи, а из страсти; 6) Макар Иванов и те. Потрясающее впечатление, но не уничтожающее идею" (XVI, 175--176).

Материалы конца октября содержат ряд записей с повторяющимся заглавием: "Вот моя идея так, как она мне тогда представлялась" (XVI, 213); "Своя идея так, как я ее понимал тогда" (XVI, 218, 219); "Своя идея" (XVI, 222). Завершающее оформление образа "идеи" происходит с позиции ретроспективных, когда герою уже очевидна нравственная ее несостоятельность. В окончательном тексте романа Аркадий, говоря об идее, почти всегда указывает на эту ее эволюцию: им проводится четкое различие между идеен "тогда" и идеей "теперь".

Здесь же параллельное сопоставление аргументов ЕГО и Васина, обнажающих этическую несостоятельность идеи Подростка, отсутствует. Васин из страстного оппонента ЕГО и частого собеседника Подростка превращается в фигуру почти эпизодическую. Но испытание ротшильдовской идеи системой аргументации дергачевцев остается, хотя и приобретает другую форму. Присутствие на собрании дергачевцев не колеблет идею Аркадия в собственном его сознании. Свою идею-чувство герой противопоставляет умонастроениям дергачевцев. Важно здесь и другое. На собрании дергачевцев излагается не только суть их идей и идеи Аркадия, но обнажается и характер обоснования -- "математичность". В художественной системе Достоевского, начиная с "Записок из подполья", "математичность" идеи героя есть свидетельство ее несостоятельности, обреченности, оторванности от "живой жизни". "Вера и математические доказательства -- две вещи несовместимые", -- писал Достоевский вскоре после окончания "Подростка", в мартовском выпуске "Дневника писателя" за 1876 г. А именно "выдуманность" ("я выдумал мою идею"), "математичность" ("докажу, что достижение моей цели обеспечено математически") стояли у истоков идеи Ротшильда.

В черновиках тезис Крафта о "второстепенности" России, обсуждаемый дергачевцами, излагается не как тезис, доказанный "математически", а как "вера всецело", "полное убеждение", господствующая мысль, "которой подчиняются ваш ум и сердце", "которая засела в сердце в виде чувства" (XVI, 209--210). На этой стадии работы термин "идея-чувство" еще отсутствует. С ним ассоциируются определения, которые употребляет Крафт. Обоснование для своей "господствующей мысли" он видит во всеобщем хаосе, беспорядке, царящем в России: "...прежде был хоть скверный, но порядок, теперь никакого <...> Хуже того, что есть, никогда не было <...> это непоправимо" (XVI, 206). При этом Крафт почти дословно повторяет слова ЕГО из предшествующих набросков: "В это царствование от реформ пропала общая идея и всякая общая связь. Прежде хоть какая-нибудь, да была, теперь никакой. Все врознь. Был хоть гаденький порядок, но был порядок. Теперь полный беспорядок во всем" (XVI, 185--186). Решение Достоевского устранить из сюжета нравственное опровержение идеи Подростка Васиным сопровождалось существенной перестройкой образа Крафта и всей сцены собрания дергачевцев.

В окончательном тексте тема долгушинцев не находит того широкого воплощения, которое намеревался уделить ей Достоевский, судя по черновым наброскам. Уже в период работы над третьей частью романа Достоевский писал: "К чему служат Васин и Дергачев в романе? Ответ: как аксессуар, выдающий фигуру Подростка, и как повод к окончательному разговору Подростка с НИМ" (XVI, 395). То есть как повод к центральной исповеди Версилова.

О неподвластности человеческой природы законам математики Достоевский говорил еще в "Зимних заметках о летних впечатлениях", "Записках из подполья", "Крокодиле". В "Преступлении и наказании" он развенчивает нравственную "казуистику" Раскольникова, покоящуюся на математических построениях. {Об отражении в "Преступлении и наказании" полемики 60-х годов вокруг работ бельгийского математика, экономиста и статистика А. Кетле и его последователей, распространявших законы математики и закономерности статистики на социальную и нравственную жизнь человечества, см.: Фридлендер, стр. 150--166.} А в 1871 г. романист вновь сталкивается с математическими "выкладками", вызывающими определенные ассоциации с нравственной "казуистикой" Раскольникова, в материалах процесса по "нечаевскому делу". Обвиняемый П. Г. Успенский оправдывал убийство студента И. Иванова следованием логической необходимости: "...наша цель была -- достижение общего блага. Я поясню мою мысль примером: у больного делается ампутация какого-нибудь члена для того, чтобы сохранить и исцелить организм. Таким образом, объясняется то действие, которое было совершено над Ивановым; он мог погубить всю организацию, и вред, который мог нанести этим, можно вычислить математически. Если нас 80 человек и если взять только год заключения каждого из нас по меньшей мере, то выйдет 80 лет заключения за одного человека, а если заключение увеличить до 5 лет, то выходит 400 лет и т. д. ..." {"Правительственный вестник", 1871, No 163, 10 июля.}

За несколько лет до "нечаевского процесса" в русской периодике развернулась полемика вокруг проблемы о применении "методов математических" в науках нравственных, экономических и социальных. Причиной полемики послужило обсуждение позитивной философии Огюста Конта, имя которого было известно Достоевскому, по-видимому, еще с 1840-х годов. {Об отношении Достоевского к Конту и восприятии идей Конта в России в 1860-е годы см. в комментариях к "Житию великого грешника" (наст. изд., т. IX, стр. 514--515).}

Оживлению полемики способствовал перевод Н. Неклюдовым и Н. Тибленом книги "Огюст Конт и положительная философия. Изложение и исследование Г.-Г. Льюиса и Дж.-С. Милля" (СПб., 1867). Журнал "Космос" в 1869 г. публикует серию полемических статей. {Гёксли. 1) Физическое основание жизни. Новая философия и позитивизм. 2) Позитивизм и современная наука. Научная сторона позитивизма ( К, 1869, No 2, стр. 139--171; No 5, стр. 75--108); Р. Конгрев. Позитивизм и современная наука. Огюст Конт и Гёксли ( К, 1869, No 4, стр. 69--95); Ю. Г. Жуковский. Рикардо и его теория ценности. Статьи 1 и 2 ( К, 1869, No 2, стр. 29--99; No 3, стр. 31--51).} К одной из них (работе Ю. Г. Жуковского) предпосылается следующее редакционное пояснение: "Так называемая позитивная философия, резонируя в лице Огюста Конта на тему нравственных вопросов, чуждых последнему по его образованию и малознакомых ему в существе, могла считать безнадежным, чтобы масса пестрых и зыбких на первый взгляд явлений нравственной и психической области могла когда-нибудь быть подчинена такому же точному измерению, классификации и дисциплине, как и ряд других, более простых на вид фактов" ( К, 1869, No 2, стр. 31). Анализу тематики журнала "Космос", видевшего свою задачу в сближении "нравственного и естественного знания", была посвящена глава книги И. Рождественского "Литературное падение гг. Антоновича и Жуковского. (Дополнение к материалам для характеристики современной русской литературы)" (СПб., 1869), {Достоевский мог быть знаком и с самой книгой И. Рождественского -- критическим разбором работы Ю. Г. Жуковского и М. А. Антоновича "Материалы для характеристики современной русской литературы" (СПб., 1869), представлявшей собою пасквиль на Н. А. Некрасова -- человека и литератора. Рождественский, в частности, сравнивает "хрестоматию" Жуковского и Антоновича с произведениями, описывающими средства, как "нажить миллион".} на которую H. H. Страхов поместил рецензию в No 5 "Зари" за 1869 г. Черновые материалы к "Бесам" свидетельствуют о знакомстве Достоевского с этой рецензией Страхова (см.: наст. изд., т. XI, стр. 197). В поле зрения Достоевского могли оказаться и статьи Н. К. Михайловского "Суздальцы и суздальская критика" (ОЗ, 1870, No 4) {В этой статье Михайловский писал: "..."Космос" сводит все методы изучения явлений к двум: к "способу врожденного глазомера" и к математическому методу, оставляя неразъясненным, в чем именно тот и другой состоят <...> "Космос" даже и не говорит о методе, а рассказывает, что есть-де способы врожденного глазомера, а есть и более вооруженные приемы, приемы математические. Ввиду этого тумана читателю поневоле должны прийти в голову вопросы: да насколько же приложение математики к высшим наукам гарантирует нас от ошибок, свойственных "врожденному глазомеру"? Каким образом это приложение должно происходить?" ( ОЗ, 1870, No 4, отд. II, стр. 190--191).} и "О литературной деятельности Ю. Г. Жуковского" (ОЗ, 1871, No 4), в которых, полемизируя с "Космосом", критик отстаивает мысль о "неприложимости" математических приемов к физиологии, биологии, наукам нравственным, "к сложнейшим исследованиям, предметами которых служат явления общественные и государственные" (ОЗ, 1870, No 4, отд. II, стр. 194). Важен и факт публикации в "Гражданине" (1873, No 6, 5 февраля) рецензии Е. Белова на работу А. Стронина "Политика как наука". Белов отстаивает мысль о неприложимости законов "физиологической необходимости" к наукам социальным. Резко отрицательную рецензию на эту же работу Стронина (с критикой "математического метода") печатает и Н. К. Михайловский в No 11 "Отечественных записок" за 1872 г. (отд. II, стр. 1(36-175).