18
В сфере внимания Достоевского в период создания "Подростка" находились многие явления русской и мировой литературы, прошлой и современной. В подготовительных материалах есть упоминания о Карамзине, Пушкине, Грибоедове, Гоголе, Тургеневе, Льве Толстом, Шекспире, Сервантесе, Лесаже, Руссо, Гете, Гейне, Гюго, Диккенсе и т. д.
Уже в ранних набросках к роману возникают почти одновременно ассоциации с произведениями Пушкина и Л. Толстого. 16 (23) нюня 1874 г. Достоевский пишет жене: "После кофе утром я что-нибудь делаю; до сих пор читал только Пушкина и упивался восторгом, каждый день нахожу что-нибудь новое". Идея Аркадия "стать Ротшильдом" тогда же связывается со "Скупым рыцарем". Появляются записи (повторяющиеся вплоть до работы над связным черновым автографом первой части), свидетельствующие об ориентации на Пушкина в форме повествования и композиции романа (соотношение "рассказа" и "действия"). К 12 августа относится набросок: "Исповедь необычайно сжата (учиться у Пушкина) <...> СЖАТЕЕ, КАК МОЖНО СЖАТЕЕ". 8 сентября Достоевский отмечает: "Форма, форма! (простой рассказ à la Пушкин)". Через несколько дней -- снова: "à la Pouchkine -- рассказ обо всех лицах второстепенно. Первостепенно лишь о Подростке". В конце сентября--октябре сделаны следующие записи: "Писать по порядку, короче, à la Пушкин": "короче писать. (Подражать Пушкину)"; "Совершенно быстрым рассказом, по-пушкински" (XVI, 47, 122, 127, 156, 172, 260). С именем Пушкина в черновых вариантах исповеди Версилова (в окончательном тексте -- в письме Николая Семеновича) ассоциируются сюжеты романов из жизни русских дворян (в "преданиях русского семейства"), героем которых является "высший культурный тип", связанный с русскими преданиями и верованиями и потому причастный к тому "благообразию", которого так ищут и Версилов и Подросток. {В одном из вариантов исповеди Версилов говорит Подростку: "Еще Пушкин, милый Пушкин наметил сюжеты будущих своих романов в "Онегине", хоть условле<нные> встречи, и поверь, что это всё, что у нас есть красивого <...> хоть сколько-нибудь законченного" (XVI, 414).}
Образы романа "Подросток" ассоциировались у Достоевского не с одним "Скупым рыцарем": гордая и независимая Анна Андреевна в одной из его заметок противопоставляется Лизе из "Пиковой дамы", которую Пушкин характеризует как "несчастное создание". Могли быть ассоциации с темой крушения "идей Германца" и в ходе развенчания "идол Ротшильда", на пути осуществления которой Аркадий "теряет достоинства человека". Называются в черновых записях "Повести Белкина". Художественная структура этого произведения рассматривается в качестве образца в решении проблемы "герой и сюжет" при работе над замыслом "Подростка": "NB. Вообще в лице Подростка выразить всю теплоту и гуманность романа, все теплые места (Ив. П. Белкин), заставить читателя полюбить его". {См. также: Долинин, стр. 187--192; Розенблюм, стр. 42. Об отношении Достоевского к творчеству Пушкина см.: А. Бем. Гоголь и Пушкин в творчестве Достоевского, "Slavia", 1929, ч. I, стр. 82--100; "Дневник писателя" за 1880 г.}
Творчество Пушкина в целом (и "Повести Белкина", в частности) привлекает в период "всеобщего разложения" и внимание Л. Толстого, с которым Достоевский вступает в своеобразную идеологически-художественную полемику уже в начальный период работы над "Подростком". С чтением Пушкина связано формирование замысла "Анны Карениной". В ряде писем 1873 г. Толстой сообщает о тех открытиях, которые сделал он в Пушкине именно в это время. H. H. Страхову в письме от 25 марта: "...взял <...> том Пушкина и, как всегда (кажется, седьмой раз), перечел всего, не в силах оторваться, и как будто вновь читал. Но, мало того, он как будто разрешил все мои сомнения. Не только Пушкиным прежде, но ничем я, кажется, никогда так не восхищался. "Выстрел", "Египетские ночи", "Капитанская дочка"". П. Д. Голохвастову в письме от 30 марта: "Вы не поверите, что с восторгом, давно уже мною не испытываемым, читал это последнее время, после Вас -- "Повести Белкина" в седьмой раз в моей жизни. Писателю надо не переставать изучать это сокровище. На меня это новое изучение произвело сильное действие". Ему же -- в письме от 9--10 апреля: "Давно ли Вы перечитывали прозу Пушкина? Сделайте мне дружбу -- прочтите сначала все "Повести Белкина". Их надо изучать и изучать каждому писателю. Я на днях это сделал и не могу вам передать того благодетельного влияния, которое имело на меня это чтение. Изучение это чем важно? Область поэзии бесконечна, как жизнь; но все предметы поэзии предвечно распределены по известной иерархии, и смешение низших с высшими или принятие низшего за высший есть один из главных камней преткновения. У великих поэтов, у Пушкина, эта гармоническая правильность распределения предметов доведена до совершенства" (Толстой, т. 62, стр. 16, 18, 22). Духовный стимул для творчества и Достоевский, и Толстой в эпоху всеобщего разложения находят в творчестве Пушкина.
Замысел "Подростка" -- своеобразного воспитательного романа, как указал впервые А. Л. Бем, {А. Л. Бем. Художественная полемика с Толстым. (К пониманию "Подростка"). В кн.: О Достоевском, т. 3, стр. 209--220.} -- в сознании автора был соотнесен во многом с автобиографической трилогией Л. Толстого. Исходя из общности взглядов Достоевского и Толстого на роль детства в жизни человека, прослежено общее и различное в характере восприятия действительности героем толстовской трилогии и Аркадием Долгоруким, способах их самоутверждения, показано отличие в соотношении "действительности" и "прошедшего" (материала воспоминаний) в художественной структуре трилогии Толстого и романа "Подросток". {См.: Б. И. Бурсов. 1) Толстой и Достоевский. "Вопросы литературы", 1964, No 7, стр. 66--92; 2) "Подросток" -- роман воспитания. "Аврора", 1971, No 11, стр. 64--71; см. также: В. С. Пушкарева. Детство в романе Ф. М. Достоевского "Подросток" и в первой повести Л. Н. Толстого. В кн.: Филологический сборник. (Статьи и исследования). Л., 1970, стр. 113--122 ("Ученые записки Ленингр. пед. ин-та им. А. И. Герцена", т. 460). См. также комментарий к разделам, посвященным "Анне Карениной", в "Дневнике писателя" за 1877 г.} В определенной мере могут быть соотнесены с "уединенными бессвязными мечтами" Николеньки Иртеньева обрести "пропасть миллионов денег", сделаться "первым силачом в мире" или "первым ученым в России <...> даже в Европе" (Толстой, т. 2, стр. 83--84) и мечты Аркадия стать "непременно первым ученым в Европе" (эта мечта присутствует в ранних набросках наряду с "идеей Ротшильда"). Следует отметить также, что художественную структуру исповеди Подростка, как и в автобиографической трилогии Толстого, во многом определяет обнаружение героями своих слабостей с целью избавления от них.
Есть определенная общность в характере восприятия Аркадием Долгоруким и Николенькой Иртеньевым окружающих их людей. В исповеди героя Достоевского утверждается важность отношения человека к "разряду" людей "понимающих" или "непонимающих". В эстетике Толстого (уже с автобиографической трилогии) способность "понимания" или "непонимания" является важнейшей нравственно-эстетической категорией. {Подробнее об этом см.: Г. Я. Галаган. Этические и эстетические искания молодого Л. Толстого. РЛ, 1974, No 1, стр. 136--149.} В обращении "К читателям" ("Четыре эпохи развития") Толстой так определял различие между этими понятиями (выделяя их курсивом), ставшими главными в восприятии окружающих Николенькой Иртеньевым в тексте трилогии: "...главное, чтобы вы были человеком понимающим, одним из тех людей, с которыми, когда познакомишься, видишь, что не нужно толковать свои чувства и свое направление, а видишь, что он понимает меня, что всякий звук в моей душе отзовется в его. Трудно, и даже мне кажется невозможным, разделять людей на умных, глупых, добрых, злых, но понимающий и непонимающий -- это для меня такая резкая черта, которую я невольно провожу между всеми людьми, которых знаю" (Толстой, т. 1, стр. 208). Объяснение этих понятий, разделяющих, по мнению Толстого, "весь род человеческий на два разряда" (Толстой, т. 1, стр. 153), представляется ему столь важным, что он обращается к ним неоднократно: "...понимающий и непонимающий человек, это вещи так противоположные, что никогда не могут слиться одна с другою, и их легко различить. Пониманием я называю ту способность, которая способствует нам понимать мгновенно те тонкости в людских отношениях, которые не могут быть постигнуты умом. Понимание не есть ум, потому что хотя посредством ума можно дойти до сознания тех же отношений, какие познает понимание, но это сознание не будет мгновенно и поэтому не будет иметь приложения <...> Сталкиваясь с различными людьми, и убедился окончательно, что, несмотря на чрезвычайную разницу в прошедшем с многими людьми, некоторые сейчас понимали, другие, как ни часто я с ними сходился, всегда оставались непонимающими" (Толстой, т. 1, стр. 153-- 154).
Этот критерий человеческого "понимания" и "непонимания" существен и очевиден и в "Войне и мире". Именно неспособность "понимания" окружающих во многом предопределяет причины духовных кризисов Андрея Болконского (его служба в комиссии Сперанского) и Пьера Безухова (разочарование в масонстве). В способности же человеческого "понимания" -- предпосылки их духовного возрождения (Андрей -- Наташа, Пьер -- Платон Каратаев). Сами понятия -- человек "понимающий" и "непонимающий" -- употребляются Толстым в романе именно в том значении, которое было раскрыто им в "Четырех эпохах развития". Неоднократны в "Войне и мире" противопоставления людей "понимающих" и "непонимающих".
В тексте "Подростка" герой дважды подчеркивает важность для него этих качеств -- и оба раза, вспоминая свои диалоги с Версиловым. В человеке "понимающем" Аркадий видит способность интуитивно почувствовать суть происходящего и мотивы, обусловившие ту или иную форму и степень отклонения в диалоге (явном или "неслышном") от истины. Здесь важно также подчеркнуть, что категория "добра" отнюдь не заключает в себе обязательной способности "понимания", а категория "зла" -- "непонимания". В характеристике, данной Версилову год спустя после свершившихся событий, когда размах колебаний отца в сторону "добра" и "зла" стал для Аркадия очевиден, он так определяет кажущееся ему самым существенным человеческое качество Версилова: "Это -- человек понимающий" (XIII, 226; курсив наш, -- ред.). Принципиально важно для Подростка, чтобы отец также увидел в нем эту способность понимания. В одном из диалогов с Версиловым (еще до его исповеди) Аркадий с болью и обидой замечает, что отец смотрит на него "именно так, как смотрят на человека непонимающего и неугадывающего" (XIII, 332; курсив наш, -- ред.).
Эта общность нравственно-эстетического принципа, существенным образом отразившегося в художественной структуре романа Достоевского и произведений Толстого, тем более интересна, что и толстовская трилогия, и "Война и мир" в период создания "Подростка" находились в сфере пристального внимания Достоевского.