В первоначальных вариантах неоднократно развивалась также выпавшая из окончательного текста романа мысль, что любовь в атеистическом обществе породит преемственную связь многих поколений и явится одним из элементов "мировой гармонии". Вот как обосновал там эту идею Версилов: "Пусть я умру без следа, но останется в них (людях, -- Е. К.) память о том, что я жил и любил их, а когда прейдут и они и настанут совсем другие, то и тысячелетия спустя будут помнить новые люди об нас всех, прежде живших, что мы жили и любили их раньше, чем они пришли на свет, и желали бы видеть их счастье. И пусть под конец кончится вся земля и потухнет солнце, то всё же где-нибудь[начато:, в мировой гар<монии>] останется мысль, что всё это было и послужило чем-то [мировой гармонии] всему, и люди полюбили бы эту мечту" (см. выше, стр. 154). Приведенный отрывок, не вошедший в окончательный текст "Подростка", можно рассматривать как первоначальный набросок того места из второй главы апрельского выпуска "Дневника писателя" за 1877 г., "Сон смешного человека", где сказано, что у "детей солнца" "не было храмов, но у них было какое-то насущное, живое и беспрерывное единение с Целым вселенной; у них не было веры, зато было твердое знание, что когда восполнится их земная радость до пределов природы земной, тогда наступит для них, и для живущих и для умерших, еще большее расширение соприкосновения с Целым вселенной".

Как было сказано выше, возникновение атеистического общества Версилов объяснял "логикой". Явление же Христа в этом обществе он обосновывал потребностью "сердца": "Сердце мое решало всегда, что невозможно" жить человеку без бога (XIII, 378). Первоначально Версилов высказывал по этому поводу дополнительные аргументы. Он говорил: "О, я [не мог больше] не могу вообразить людей без Него, мои милый! Раз Он был их, Он не может уйти. А если б ушел, они бы сами нашли Его" (см. выше, стр. 154). Эта мысль Версилова год спустя была пояснена Достоевским в записных тетрадях. Признав "реальность и истинность требований коммунизма и социализма и неизбежность европейского потрясения", которое может привести западное общество к атеистическому "золотому веку", Достоевский утверждал, что в этом случае люди почувствуют "непременную потребность новой нравственности", ибо, как он полагал, "единым хлебом не будет жив человек". Западный мир должен будет решить, что принять: "закон необходимости или закон любви?". Достоевский высказал уверенность, что "закон науки не устоит, ибо не стоит того хлеб". Следовательно, человечество примет "закон любви", "а приняв закон любви", придет "к Христу же", -- утверждал он, повторяя в данном случае вывод своего героя -- Версилова.

Приведенное рассуждение находится в записной тетради 1875--1876 гг. среди записей, относящихся к тому времени, когда готовился мартовский номер "Дневника писателя" за 1876 г., в котором (глава вторая, § 1) был напечатан отрывок из исповеди Версилова, названный Достоевским "Атеизм". "Фантазия" Версилова вспомнилась Достоевскому в связи с тем, что он обнаружил в ней сходство с действительно существующею в Англии "Церковью атеистов". "В этохМ много трогательного и много энтузиазма, -- писал Достоевский, имея в виду эту необычную общину. -- Тут действительное обоготворение человечества и страстная потребность проявить любовь свою; но какая, однако же, жажда моления, преклонения, какая жажда бога и веры у этих атеистов, и сколько тут отчаяния, какая грусть, какие похороны вместо живой, светлой жизни, бьющей свежим ключом молодости, силы и надежды! Но похороны ли или новая грядущая сила, это еще для многих вопрос". Размышления по поводу поставленного здесь вопроса и были зафиксированы в упомянутых выше заметках из записной тетради Достоевского этого периода.

17

Сразу же после появления в "Отечественных записках" первой части "Подростка" в журналах были напечатаны критические отклики на нее (см. ниже, стр. 346--349). В связи с этим у Достоевского возникла идея ответить своим оппонентам в предисловии к отдельному изданию романа. 22 марта 1875 г. он набросал мысли, которые должны были лечь в основу такого предисловия (XVI, 329--330). В ходе дальнейшей работы некоторые из них были развиты Достоевским в первоначальных вариантах исповеди Версилова. Впоследствии на первый план в ней выдвинулась проблема "золотого века" человечества и возможных путей его достижения, а вместо предисловии Достоевский написал заключение к журнальной публикации романа, и всё то, что должен был говорить Версилов как бы в ответ критикам, было перенесено туда.

Изменение первоначального плана можно объяснить двумя причинами. Достоевский не захотел дожидаться выхода в свет отдельного издания "Подростка" и решил тут же на страницах "Отечественных записок" не только дать полемическую авторецензию на роман, но и разъяснить читателям свою позицию как "гражданина" и "русского романиста". Высказав суждение о рукописи Подростка, Николай Семенович тем самым дал оценку всему роману, чего не мог сделать Версилов в своей исповеди. Но важно и другое: Достоевский хотя и симпатизировал философским и общественным идеалам Версилова, но отнюдь не разделял их. Поручив этому герою изложение и защиту своих сокровенных взглядов на роль и значение современного русского романа, автор нарушил бы принцип художественной достоверности. Николай Семенович -- "совершенно посторонний и даже несколько холодный эгоист, но бесспорно умный человек" (XIII, 452) -- оказался более удобной фигурой для выражения авторского самосознания.

О том, что в письме Николая Семеновича излагаются мысли, близкие Достоевскому, свидетельствует следующая заметка, сделанная во второй половине августа 1875 г.: "В финале Подросток: "Я давал читать мои записки одному человеку, и вот что он сказал мне" (и тут привести мнение автора, то есть мое собственное)" (XVI, 400).

Черновой автограф "Заключения" близок к законченному тексту романа. Однако некоторые положения письма Николая Семеновича могут быть сопоставлены с рассуждениями на ту же тему Версилова, отразившимися в ранних редакциях его исповеди. Касаясь в начале своего письма вопроса о современных "интересных юношах", которые часто обнаруживают "желание беспорядка" (XIII, 453), Николай Семенович высказывает предположение, что "это желание беспорядка <...> происходит, может быть, от затаенной жажды порядка и "благообразия"" и что в этом проявляется их "искание истины" (там же).

Таким образом, Николай Семенович находит объяснение "ранним порывам безумия" у юношей, в том числе их ухода в революцию, хотя и считает этот путь ошибочным. В черновой рукописи содержатся записи, проясняющие взгляды Достоевского: в одном из вариантов исповеди Версилова сказано, что истинных либералов немного. "Мошенников -- больше" (см. выше, стр. 144). В отличие от тех, кто "только обрадовался праву на бесчестье" (там же), существуют юноши, искренне преданные освободительным идеям. "Таких мало, -- говорит Версилов, -- но уже то серьезно, если их один хоть на тысячу, а их больше, гораздо больше. О, тут столько никому не понятного, и всё это считается таким пустым делом. Но тут есть своего рода восторг. Некоторая бесспорная чистота сердца, несмотря ни на что, а пуще всего отвага, жертва собой и вызов на бой, что так прельстительно" (см. выше, стр. 145).

В варианте письма Николая Семеновича Достоевский повторяет мысль о том, что юноши, бросающие обществу "вызов на бой", сознательно идут "на жестокую и раннюю гибель" под влиянием "великодушных чувств" (см. выше, стр. 210--211).