Во время работы над "Подростком" Достоевский перечитывал "Войну и мир" (см. выше, стр. 155, набросок в ЧА 2. "NB. Справки в книгах о Ростовых и проч.") и следил в течение 1875 г. за печатанием "Анны Карениной" (об этом свидетельствуют заппсп в подготовительных материалах -- "Грустный Левин" (XVI, 420) и в беловой рукописи -- "Левин же мизантроп" -- см. выше, стр. 216). Характеризуя романы Толстого (до "Анны Карениной"), Достоевский отмечал, что "в них отражены все эпохи дворянства". С его точки зрения, "историк раздвигает самую широкую [и славную] историческую картину культурного слоя" и при этом остается беспристрастным. "Реальность картин придает изумительную прелесть описанию, тут, рядом с представителями талантов, чести и долга, -- сколько открыто негодяев, смешных ничтожностей, дураков" (см. выше, стр. 143). Достоевский подчеркивал, что Толстой выставлял своих героев "со всею откровенностью: они лично часто даже смешны и забавны, нередко и ничтожны, но как целое, как сословие, они бесспорно изображают собою нечто законченное". Достоевский не стремился дать оценку того "незыблемого и неоспоримого", что было "нажито в два столетия" и что лежало в "основах этого высшего слоя русских людей". Он указывал только на внешние формы существования этого сословия, вызывавшие зависть у детей, "с детства оскорбленных неблагообразием отцов своих, отцов и среды своей". Достоевский писал: "...как бы там ни было хорошо всё это или дурно само по себе, но тут уже [порядок, тут воспиталась и сохранилась честь] выжитая и определившаяся форма, тут накопились правила, тут своего рода честь и долг" (там же).

Такими были герои Толстого, когда он писал "исторические романы". Стоило ему обратиться в "Анне Карениной" к изображению "времени новейшего, современного", как Левин, "внук" героев из "Войны и мира", стал "мизантропом". Характеризуя его, Версилов говорит: "...он -- современный помещик без крестьян, но с хозяйством. Он не любит земских собраний и не ездит на них. Он, как Иаков, идет к Лавану за женой из своего рода, но он как будто еще не готов к чему-то, он как-то вдруг стал задумчив <...> какая-то как бы тихая и недоумевающая меланхолия лежит на его действии и на его мировоззрении..." (там же).

Подводя итог размышлений над судьбами русского дворянства прошедшего времени и представителей пореформенной эпохи, Достоевский пришел к категорическому заключению, сформулированному в одном из отброшенных вариантов письма Николая Семеновича. Имея в виду то обстоятельство, что даже лучшие из дворян, типа Левина, "сошли с поля, то есть потерпели поражение", автор "Подростка" сказал: "Горевать ли на то и возможна ли симпатия к тому, что само было и ложно, и искусственно" (см. выше, стр. 212, вар. к стр. 454, строке 39).

16

Исповедь Версилова обрамляется двумя контрастными картинами. В начале -- Версилов рисует "золотой век", "первый день человечества", не утратившего еще своей наивной невинности (XIII, 375--376). В конце -- он изображает жизнь человеческого общества после того, как "бой уже кончился и борьба улеглась", а люди, как они того и хотели, остались одни, без бога (XIII, 378-379).

Создание картины "первого дня человечества" не потребовало от Достоевского дополнительных творческих усилий: автор перенес в роман описание этой картины, сделав незначительные стилистические поправки, из опущенной главы "Бесов" -- "У Тихона" (см.: наст. изд., XI, стр. 21--22). Этот текст сразу был вписан в беловую рукопись, хотя нарушенная последовательность изложения в том месте чернового автографа, где он должен был находиться, свидетельствует, что Достоевский уже на этой стадии работы включил этот эпизод в структуру повествования (см. выше, стр. 146--147, вар. к стр. 374--375).

Заключительную картину исповеди Версилова, изображающую людей, почувствовавших великое "сиротство", Достоевский задумал "вроде пандана к картине Клода Лоррена" "Асиз и Галатея", то есть к тому же "Золотому веку", как он называл эту дрезденскую картину (см. выше, стр. 153, вар. к стр. 378, строкам 26--45).

Таким образом, между этими двумя ступенями в развитии европейского общества Достоевский устанавливал преемственную связь. В черновом автографе отчетливее, чем в окончательном тексте исповеди, проводилась мысль, что к жизни "без бога" человечество пришло неизбежно, по логике истории. Так, отвечая на вопрос: "Как будет жить человек без бога и возможно ли это когда-нибудь" (XIII, 378), Версилов говорит Аркадию: "...признаюсь тебе, милый, всегда решаю, что невозможно и что всё же кончат тем, что придут к Нему. Но некоторый период, пожалуй, возможен...вследствие логики" (см. выше, стр. 153; курсив наш, -- ред.). Выделенных курсивом слов нет в окончательном тексте, хотя эта мысль здесь и присутствует: Версилов признается Аркадию, что он "слишком понимает неотразимость текущей идеи" и знает, что сожжение Тюильри "петролейщиками" было "логично", хотя он и относится к этому как к "ошибке" и "преступлению" (XIII, 375-- 376). В данном случае в рассуждениях Версилова отразилось представление Достоевского, что политический социализм, то есть общество без бога, это итог, к которому придет западный мир в результате исторического развития, сопряженного с революциями и кровью. Социализм, утверждал он, -- "органический продукт западной жизни и всех противоречий ее" (записная тетрадь 1864--1865 гг.). В то же время Достоевский полагал, что конечная цель развития всего человечества -- это христианское братство. В соответствии с этим атеистический "золотой век" Версилов изображает как переходную ступень к высшему единству людей, наделяет его чертами, близкими к утопическому христианскому идеалу. Когда Достоевский работал над этой темой исповеди Версилова, он внес в черновой автограф многочисленные поправки и изменения. Больше всего его волновал вопрос: "как можно отрешиться от своего бессмертия и чем заменить его?" (см. выше, стр. 153--156).

Размышляя о том, как будет протекать жизнь в атеистическом обществе, Версилов в окончательном тексте говорит, что, осознав земную конечность своего бытия, люди перенесут любовь к ушедшему от них богу на своих собратьев (XIII, 379). В отброшенном варианте эта мысль выражена более полно: "Они почувствовали бы счастье <...> Их короткие дни без загробной жизни встречали -- поцелуем. И познали б весь Закон: не делай другому того, чего сам не хочешь, и делай всё..." (см. выше, стр. 152).

Раскрывая разнообразные аспекты жизни людей, и без бога познавших "весь Закон", то есть органически усвоивших христианский идеал, Достоевский предполагал подчеркнуть близость их нравственных принципов к идеям, которые проповедовал странник из народа Макар Долгорукий. Так, в одном из черновых вариантов исповеди Версилов говорит: "Каждый осиротевший ребенок знал и чувствовал, что каждый, из встретившихся ему, его брат и отец. "Пусть завтра последний день мой, -- думал каждый, -- но всё равно "и из могилы любовь"", как сказал Макар Иванов" (см. выше, стр. 155).