Восходящая к просветительскому учению о "естественной нравственности" проблематика "добра" и "зла" связывалась Толстым с центральной для него темой нравственного совершенствования человека и выливалась в конечном счете, как и у Достоевского, в поиски путей к другим людям, к установлению "всеобщей мировой гармонии". Еще в 1853 г., подводя итоги определенному периоду собственного нравственного совершенствования, Толстой писал: "Средство к доброй жизни есть знание добра и зла. Но достаточно ли для этого целой жизни? И ежели всю жизнь посвятить на это, разве мы не будем ошибаться и невольно делать зло?" И тогда же говорил о добре как о "соединяющем начале", а о зле как о "разъединяющем" (Толстой, т. 46, стр. 129, 286).
Именно на "добро" сознательно ориентируется самопознающий и совершенствующий себя герой автобиографической трилогии. В "Севастопольских рассказах" Толстой подчеркивает неясность границы между "добром" и "злом", наполненными реальным жизненным содержанием. А в эпилоге "Севастополя в мае" так формулирует центральную проблему рассказа и главную задачу собственных духовных исканий: "Где выражение зла, которого должно избегать? Где выражение добра, которому должно подражать?" (Толстой, т. 4, стр. 59). В "Войне и мире" "добро" и "зло" личное, и соотношение этих понятий с благом общим -- в центре большинства диалогов Пьера и Андрея. {Ср.: И. П. Егорова. Проблемы добра и зла в романе Л. Н. Толстого "Воина и мир". В кн.: Вопросы русской, советской и зарубежной литературы, Хабаровск, 1972, стр. 67--86, (Хабаровский пед. ин-т.).
}
Вся эта проблематика "Войны и мира" находилась в русле размышлений Достоевского о герое, ищущем, "что добро", "что зло". Но "культурному типу", созданному Толстым и олицетворявшему "благообразие" (в понимании Достоевского), писатель противопоставляет другой "культурный тип", стремящийся к "благообразию", но никогда не способный достичь его. В этой неспособности обрести "благообразие" Достоевский и видит симптоматичную для эпохи черту человека, сознание которого историческими обстоятельствами обречено отстаивать себя в "хаосе понятии". Интерпретацию этого качественного отличия своего "культурного типа" Достоевский излагает в наброске "Для предисловия" в мартовских черновых записях 1875 г. к "Подростку". Болконский, Безухов и Левин рассматриваются здесь Достоевским как герои "мелкого самолюбия": они способны духовно переродиться под влиянием положительного примера либо под воздействием исключительной ситуации. Трагизм подполья, состоящий, по Достоевскому, "в страдании, в самоказни, в сознании лучшего и в невозможности достичь его", исключает для героя Достоевского возможность такого коренного духовного изменения. Перерождение Пьера Безухова под влиянием Платона Каратаева соотносится Достоевским с невозможностью духовной революции в Версилове, несмотря на огромное влияние на него идей Макара. По мысли Достоевского, Толстой но должен был дать Пьеру обрести "благообразие" даже на короткий момент.
Аркадий, как и Версилов, "благообразия" обрести не может. Уже в ранних набросках к роману он противопоставляет себя герою толстовской трилогии. В диалоге с Лизой заявляет: ""Детство и отрочество". Поэт мелкого самолюбия". Несколько позднее "старое общество Левиных" признается им неспособным указать путь к максимальной реализации духовного потенциала личности: "Он борется, конечно, с мыслию, что Версилов -- исключение, идеал. Однако догадывается и своим умом доходит, что эти идеалы у нас целиком есть в действительности, что они-то и влияют, что в них-то и главное дело <...> а не старое общество Левиных (гр. Толстой) и что теми идеалами ничего не возьмешь" (XVI, 390). Нежизнеспособность "Ростовых" -- в разложении "старых, законченных форм". В черновом наброске письма Николая Семеновича отмечается: "...вместо семейства родового (Ростовы), семейство возникающее, род эфемерный, новый, ищущий благообразия и своего уровня и даже (новых) форм" (XVI, 410). {В черновиках к "Бесам" есть следующая запись, характеризующая Ставрогина: "Совершенно обратный тип, чем <...> отпрыск того благородного графского дома, которого изобразил Т<олстой> в "Детстве" и "Отрочестве"". В литературе отмечалась полемичность оценки Достоевским "высшего слоя русских людей", описываемого Толстым "как незыблемого и неоспоримого" в своей основе: ведь и семьи, изображаемые Толстым в автобиографической трилогии, "Войне и мире" и "Анне Карениной", были далеки от того внутреннего "благообразия", к которому стремились герои Достоевского (Г. М. Фридлендер. Достоевский и Лев Толстой. В кн.: Достоевский и его время, стр. 67--87).}
Художественная полемика с Толстым как изобразителем "средневысшего" дворянского круга в подготовительных материалах не мешает ориентации на опыт Толстого-повествователя: "Свидание и обстановку этого свидания, с подробностями à la Л<ев> Т<олстой> непременно передать в рассказе Подростка". Или -- в характеристике Аркадия: "Внезапное объяснение читателю себя самого (для ясности à la Лев Толстой)" (XVI, 87, 360).
Прямые и косвенные ассоциации с Шекспиром, Руссо, Гете, Гейне, Гюго, Диккенсом (характерные для всего творчества Достоевского) возникают в черновых материалах к "Подростку" при идейно-художественной реализации ряда мотивов и разработке отдельных сцен. В поле зрения Достоевского "Гамлет", "Отелло", "Исповедь" Руссо, "Фауст", стихотворение из Гейне "Покой" {У Достоевского оно названо "Видение Христа на Балтийском Море".} (из цикла "Северное море"), "Отверженные" и "93-й год" Гюго, "Давид Копперфильд", "Лавка древностей", "Посмертные записки Пиквикского клуба" Диккенса. Характер восприятия отдельных сцен и мотивов из этих произведений и их интерпретация в сюжете "Подростка" рассмотрены В.Л. Комаровичем и А. С. Долининым. {См.: Долинин, стр. 176--186; см. также: Розенблюм, стр. 43; В. Л. Комарович. Достоевский и Гейне. "Современный мир", 1916, No 10, стр. 97--107; А. Л. Бем. Гюго и Достоевский. (Литературный обзор). "Slavia", 1937, т. XV, ч. 1, стр. 73--86; И. Катарский. Диккенс в России. Середина XIX века. Изд. "Наука", М., 1966, стр. 357--401; см. также ниже, стр. 388, 390.}
В подготовительных материалах упоминаются "Дон-Кихот" Сервантеса, роман Лесажа "Похождения Жиль Блаза из Сантильяны". К концу августа 1874 г. относится запись: "Вообще весь роман через лицо Подростка, ищущего правды жизненной (Жиль Блаз и Дон-Кихот), может быть очень симпатичен" (XVI, 63). В ноябре, описывая визит Подростка к Васину, Достоевский замечает: "Когда он ночью у Васина, то излагает ему часть сущности идеи (Санхо-Панса)". Последняя запись позволила А. С. Долинину связать мечту Аркадия стать "независимым королем острова" с надеждой Санчо Пансы сделаться правителем острова, который завоюет ему Дон-Кихот. {См.: ЛН, т. 73, стр. 490--491. Об отношении Достоевского к Сервантесу см. в комментариях к роману "Идиот" (наст. изд., т. IX, стр. 400--402). См. также: С. Г. Бочаров. О композиции "Дон-Кихота". В кн.: Сервантес и всемирная литература. Изд, "Наука", М., 1969, стр. 103--104.} В сознании Достоевского с образом Дон-Кихота ассоциируются и искания Аркадия. Если осуществление "идеи Ротшильда" требует от него благоразумия, здравого смысла и других неотъемлемых качеств "золотой середины", свойственных Санчо Панса (а именно к "золотой середине" относит Достоевский оруженосца, преданного Дон-Кихоту), то другая сторона личности Подростка, ищущая идеала, заставляющая неоднократно соотносить "свою идею" с важной для него потребностью творить добро и расценивающая "свою идею" в конечном счете как причину отступлений от "обязанностей человека", -- восходит к Дон-Кихоту. В февральском выпуске "Дневника писателя" за 1877 г. Достоевский отмечал, например: "Поверьте, что Дон-Кихот свои выгоды тоже знает и рассчитать умеет: он знает, что выиграет в своем достоинстве и в сознании этого достоинства, если по-прежнему останется рыцарем; кроме того, убежден, что на этом пути не утратит искренности в стремлении к добру и к правде и что такое сознание укрепит его на дальнейшем поприще".
Девятнадцатилетний Аркадий, ищущий ответ на вопрос -- "где правда жизни?", сопоставляется Достоевским и с Жиль Блазом. Герой романа Лесажа оставляет родной дом и отправляется странствовать в поисках своего места на земле. Мудрость жизни он постигает, проходя через целый ряд падений, разочарований, самоосуждений. В нем сочетаются и практичность, столь свойственная "золотой середине", и "идеализм", ставящий его в трагикомическое положение. Достоевский дважды -- в письме к Д. Д. Кишенскому от 5 сентября 1873 г. и во второй главе повести "Кроткая" -- вспоминает об эпизоде, относящемся к службе Жиль Блаза у архиепископа Гренадского: Жиль Блаз был изгнан из дома архиепископа за то, что, выполняя настоятельную просьбу архиепископа быть искренним в оценке его ораторского искусства, сообщил, что его речь, произнесенная после случившегося удара, была слабее предыдущих. В указанном письме к Д. Д. Кишенскому этот эпизод Достоевский называет "классической и вековечной историей". Романы Сервантеса и Лесажа связываются в сознании Достоевского не только в приведенном выше определении жизненного пути Аркадия Долгорукого, но и значительно позднее. В письме к Н. Л. Озмидову от 18 августа 1880 г., рекомендуя круг чтения для дочери адресата, Достоевский писал: "Познакомьте ее с литературой прошлых столетии (Дон-Кихот и даже Жиль Блаз)".
Так, размышления Достоевского над величайшими созданиями русской л мировой литературы, отразившиеся в рукописях к роману "Подросток", определяются замыслом произведения о герое, стремящемся постичь, "что добро" и "что зло".