Перевод романа Гюго, которому была предпослана данная заметка, был первым полным переводом "Собора Парижской богоматери" на русский язык. Как видно из приходно-расходных книг редакции журнала "Время", деньги за перевод были уплачены постоянной переводчице журнала Ю. П. Померанцевой, которой он, по-видимому, и был выполнен (ГБЛ, ф. 93, 1.3/21, л. 38). Б. В. Томашевский высказал предположение что переводчиком романа был П. Смирнов (1926, т. XIII, стр. 607). Однако предположение это опровергается конторскими записями о выплате гонорара Ю. П. Померанцевой. Как установил Б. В. Томашевский, этот же перевод (без предисловия Достоевского) был переиздан отдельной книгой в 1874 г.
Имя В. Гюго завоевало известность в России уже в конце 1820-х -- начале 1830 годов. {О восприятии Гюго и истории издания его главнейших произведений в России XIX в. см.: М. П. Алексеев. В. Гюго и его русские знакомства. ЛН, т. 31/32, стр. 777--915.} Его роль главы тогдашних французских романтиков в борьбе с авторитетами и традициями классицизма не могла не привлечь к нему внимания, не вызвать горячего сочувствия русских романтиков 1820--1830-х годов. Восторженным поклонником Гюго был один из главных поборников романтизма в русской литературе пушкинской поры, издатель журнала "Московский телеграф" (1826--1834) Н. А. Полевой. Более сдержанно относился к французскому поэту, драматургу и романисту-романтику (как это видно из отзывов о Гюго в поэме "Домик в Коломне", статьях и письмах к Е. М. Хитрово) Пушкин, воспринимавший его творчество, как и многие другие русские современники, в русле того направления, которое получило во Франции и России 1830-х годов название "неистовой школы". {Отношение Пушкина к Гюго охарактеризовано Б. В. Томашевским в статьях "Пушкин и французская литература" и "Французская литература в письмах Пушкина к Е. М. Хитрово". В кн.: Б. В. Томашевский. Пушкин и Франция. Изд. "Советский писатель", Л., 1960 (по указателю).} Тем не менее слава Гюго в России 1830-х годов быстро росла. Его основные произведения становились в это десятилетие почти сразу же после их появления на французском языке и в оригинале и в переводах достоянием русского читателя. В 1830 г. вышел русский перевод "Последнего дня приговоренного", в 1833 г. -- "Гана Исландца". Точно так же -- вскоре после появления французского оригинала -- печатаются в русских журналах в 1830-х годах -- один за другим -- переводы драм Гюго. Сложнее обстоит дело с "Собором Парижской богоматери". Отрывки из этого романа появились в русском переводе уже в год его выхода в свет и продолжали публиковаться в следующем году. {См.: "Московский телеграф", 1831, ч. 40; "Телескоп", 1832, ч. 7.} Но полностью русский перевод романа не смог тогда появиться из-за цензурных препятствий. {Об отношении к творчеству В. Гюго царской цензуры и о цензурной истории его произведений в России XIX в. см. публикацию И. Айзенштока и Л. Полянской "Французские писатели в оценке царской цензуры" (ЛН, т. 33/34, стр. 783-795).}
Если в начале 1830-х годов, в период расцвета русского романтизма, В. Гюго быстро завоевал в России широкое признание, то в 1840-х годах, о переходом русской литературы к реализму, его слава заметно падает Показательна та эволюция, которую пережил в своем отношении к Гюго с 1830-х по 1840-е годы В. Г. Белинский. В "Литературных мечтаниях" (1834) Белинский восторженно отозвался о "Гане Исландце" (Белинский, т. I, стр. 33), а в статье "О русской повести и повестях Гоголя" (1835) писал о "Последнем дне осужденного" как о произведении, полном "ужасной, раздирающей истины" (там же, стр. 269). Но к началу 1840-х годов прежнее восхищение уступает место в статьях критика значительно более сдержанным оценкам романов и драм Гюго. "Гюго, Сю, Жанен, Бальзак, Дюма, Жорж Занд и другие возникли и проходят на наших глазах и готовятся к смене", -- писал критик в 1841 г. (Белинский, т. IV, стр. 420). И хотя изменение отношения Белинского к кумирам русской романтической критики было в начале 1840-х годов в известной мере вызвано его временным "примирением с действительностью", сопровождавшимся отказом от юношеского романтического радикализма, Белинский после осуждения своих "примирительных" настроений уже не возвращается к прежним своим эстетическим симпатиям. Твердо став на революционные позиции и высоко отзываясь в конце жизни о французской литературе, ее революционных и социалистических идеалах, Белинский и в это время сохраняет сдержанное отношение к Гюго-романтику, сложившееся у него в конце 1830-х годов. "Посмотрите на Виктора Гюго, -- заявлял он в 1845 г., -- чем он был и чем он стал! Как страстно, как жадно, с какою конвульсивною энергиею стремился этот человек, действительно даровитый, хотя и нисколько не гениальный, сделаться представителем в поэзии национального духа своей земли в современную нам эпоху! И между тем, как жалко ошибся он в значении своего времени и в духе современной ему Франции! И теперь еще высится в своем готическом величии громадное создание гения средних веков -- "Собор парижской богородицы" <...> а тот же собор, воссозданный Виктором Гюго, давно уже обратился в карикатурный гротеск, в котором величественное заменено чудовищным, прекрасное -- уродливым, истинное -- ложным <...> Франция, некогда до сумасшествия рукоплескавшая Виктору Гюго, давно обогнала и пережила его..." (Белинский, т. VIII, стр. 567--568; ср.: там же, стр. 140--142). Через два с половиной года, в своей последней, итоговой статье "Взгляд на русскую литературу 1847 года" Белинский, хотя и с оговоркой, что деятельность Гюго и других французских романтиков 1830-х годов в последнее время получила "новое направление", более близкое к изменившимся общественным запросам, в прежних их произведениях -- в том числе "Соборе Парижской богоматери" -- по-прежнему акцентирует то, что он считает общим их эстетическим недостатком: "И что составляет главный характер этих произведений, не лишенных, впрочем, своего рода достоинств? -- преувеличение, мелодрама, трескучие эффекты. Представителем такого направления у нас был только Марлинский, и влияние Гоголя положило решительный конец этому направлению" (Белинский, т. X, стр. 313).
Новая волна широкого общественного и эстетического интереса к творчеству В. Гюго поднимается в России с 1850-х годов. Этому способствует несколько различных причин. Главные из них -- общественный подъем, который Россия переживает после смерти Николая I, а вместе с тем и эволюция, пережитая самим французским поэтом. Недавний либеральный романтик стал видным деятелем демократической левой, а после бонапартистского переворота 1852 г. -- политическим эмигрантом, врагом и смелым обличителем империи Наполеона III. Гневная, разящая лирика "Возмездий" и других поэтических произведений Гюго 1850-х годов, его политические речи и статьи, памфлет "Наполеон Малый", "История одного преступления" обновляют интерес русского читателя к творчеству поэта. Гюго воспринимается теперь русским обществом не как дерзкий литературный бунтарь и экспериментатор (так было в 1830-е годы), но как один из виднейших представителей европейской демократии и связанной с ее идеями социально-демократической литературы 1850--1860-х годов. Этот новый интерес к Гюго -- политическому поэту, смелому социальному романисту и мыслителю достигает апогея в 1862 г., после выхода "Отверженных". Отрывки из них уже в год публикации романа сразу же появляются в нескольких русских газетах и журналах. Но уже вскоре печатание романа приостанавливается по указанию Александра II.
Интерес Достоевского к Гюго, который он испытывал на протяжении всего своего творчества, зародился в юношеские годы. {Об отношении Достоевского к Гюго см.: Достоевская Л. Г., Воспоминания, стр. 167, 258--259; Достоевский в воспоминаниях, т. I, стр. 300; т. И, стр. 178--179 (см. также по указателю); Библиотека, стр. 118--120; Д, Письма, т. I, стр. 467 (примеч. А. С. Долинина); А. Г. Цейтлин. "Преступление и наказание" и "Les misérables". "Литература и марксизм", 1928, No 5. стр. 20--58; А. Л. Бем. Гюго и Достоевский. "Slavia", т. XV, 1937--1938, стр. 73--86; В. В. Виноградов. Из биографии одного "неистового" произведения В кн.: В. В. Виноградов. Эволюция русского натурализма. Л., 1929, стр. 127--152; G. Fridlender. Les notes de Dostoïevski sur V. Hugo. Cahiers de L'Herne. Série slave. Dostoïevski. Paris, 1973, pp. 288--294; см. также: наст. изд., т. VII, стр. 355, 404--405; т. IX, стр. 429--430, 433, 449; т. XV, стр. 463; Е. И. Кийко. Из истории создания "Братьев Карамазовых". В кн.: Материалы и исследования, т. II, стр. 125--129.}
Вскоре после переезда в Петербург для поступления в Инженерное училище 9 августа 1838 г., Достоевский, рассказывая старшему брату о книгах, прочитанных в Петергофе во время летних лагерей, называет "Виктора Гюго, кроме Кромвеля и Гернани". В конце октября того же года Достоевский в письме к брату полемизирует с напечатанной в журнале "Сын отечества" переводной статьей французского критика Г. Планша о Гюго: "О, как низко стоит он во мненьи французов. Как ничтожно выставляет Пизар его драмы и романы. Они несправедливы к нему, и Низар (хотя умный человек), а врет". Из другого письма к M. M. Достоевскому от 1 января 1840 г. видно, что особенное восхищение Достоевского в ранние годы вызывали не романы и драмы, а лирика Гюго. Сопоставляя Гюго с Гомером, Достоевский видит их близость в "младенческом верованьи в бога поэзии". В этом смысле второй из них выражает, по словам молодого Достоевского, дух древней, первый же -- "как лирик, чисто с ангельским характером, с христианским, младенческим направленьем поэзии" -- дух новейшей, европейской цивилизации.
В 1848--1849 гг. на одном пз собраний литературного кружка петрашевца С. Ф. Дурова Достоевский, по свидетельству своего приятеля А. П. Милюкова, читал "несколько стихотворений Пушкина и Виктора Гюго, сходных по основной мысли или картинам, и при этом мастерски доказывал, насколько наш поэт выше как художник" (Достоевский в воспоминаниях, т. I, стр. 185; Милюков, стр. 179).
После пребывания на каторге, в 1850-х--начале 1860 годов, { Врангель, стр. 32.} интерес Достоевского к Гюго приобрел особенную интенсивность. В это время складываются эстетические взгляды великого русского романиста и определяются прочно черты того творческого метода, который получил свое выражение в романах и повестях Достоевского двух последних десятилетий. И именно в начале 1860-х годов Гюго выступает в качестве автора "Отверженных" -- грандиозной по широте охвата современной жизни и по яркости символов-обобщений социально-гуманистической эпопеи, сразу же, в год ее выхода в свет, прочитанной Достоевским и поразившей его близостью многих основных тем и мотивов темам и мотивам собственного его творчества. Знакомство с "Отверженными" во Флоренции в 1862 г. (Биография, стр. 244), совпавшее с напряженными размышлениями Достоевского о его дальнейшем творческом самоопределении, способствовало новому углублению его творческих связей с Гюго. Приглядываясь к опыту Гюго -- социального романиста, временами соглашаясь, а временами расходясь и споря с ним, Достоевский в следующие два десятилетия постоянно сознает близость своих художественных задач и задач французского писателя в освещении вопросов исторической жизни эпохи.
Есть основания полагать, что внимание Достоевского к Гюго не как к лирику и драматургу, а как к одному из крупнейших представителей насыщенных философской мыслью жанров социально-психологического романа и повести в литературе XIX в. определилось еще до появления "Отверженных". В начале 1860 г. старший брат писателя M. M. Достоевский опубликовал в петербургском журнале "Светоч" свой перевод "Последнего дня приговоренного к смерти" Гюго ("Светоч", 1860, No 3, стр. 79--166). По свидетельству приятеля обоих братьев Достоевских -- критика А. П. Милюкова, заведовавшего редакцией "Светоча", перевод был выполнен M. M. Достоевским по его заказу. { Милюков, стр. 209.} Но если учесть, во-первых, известную нам из ряда отзывов русского романиста о "Последнем дне приговоренного" особую его любовь к названному произведению Гюго, а во-вторых, то, что перевод был выполнен M. M. Достоевским в момент, когда его брат только что горячо отдался работе над "Записками из Мертвого дома", естественно возникает предположение, что мысль напечатать в "Светоче" новый перевод романа Гюго (изданного на русском языке еще в 1830 г., но с тех пор не переиздававшегося) вряд ли могла возникнуть у Милюкова и M. M. Достоевского без общения с Ф. М. Достоевским.
В "Последнем дне осужденного" Гюго создал один из первых в европейской литературе XIX в. образцов психологической новеллы, где основой драматического напряжения являются не внешние события, а движение мысли отъединенного от людей, запертого в своей камере осужденного. Гюго выбрал своим героем преступника. И в то же время, подобно будущим героям Достоевского, преступник этот -- не обычный убийца, но "уединившийся мыслитель", мысль которого от его мгновенных "сиюминутных" переживаний и частной судьбы непосредственно переносится к широким социальным проблемам, к общим вопросам бытия человека и общества. Прошлое, настоящее и будущее неотступно стоят перед ним, тревожат его ум и совесть. Поэтому своеобразная стенографическая запись противоречивого вихря его переживаний оказывается насыщенной глубоким драматизмом и патетикой. Все это сближает ранний роман Гюго с эстетикой Достоевского. "Последний день приговоренного" можно охарактеризовать как своеобразный творческий эксперимент в духе "реализма, граничащего с фантастическим" (если воспользоваться термином Достоевского). Герой поставлен здесь автором в необычные, исключительные условия: он ведет записки, по словам Достоевского, "не только в последний день свой, но даже в последний час, буквально, в последнюю минуту" и при этом с необычным умом и энергией фиксирует в них все свои переживания. Но эта "фантастическая форма рассказа", преднамеренно выбранная Гюго, не только не мешает глубине и правдивости его шедевра, но, напротив, усиливает впечатление от него: без нее он не мог бы придать своему рассказу присущего ему глубокого драматизма, создать "самого реальнейшего и самого правдивейшего произведения из всех, им написанных" (см. предисловие Достоевского к "Кроткой": наст. изд., т. XXIV).,