Перевод "Собора Парижской богоматери" появился во "Времени" в момент, когда имя Гюго как автора только что напечатанных "Отверженных" было у всех на устах. Именно на это рассчитывали, по-видимому, братья Достоевские, решившиеся поместить в своем журнале хорошо известный русскому читателю с 1830-х годов, хотя и не печатавшийся до этого в России полностью, роман Гюго. Но, публикуя во "Времени" "Собор Парижской богоматери", издатели журнала, в особенности Ф. М. Достоевский, руководствовались не только соображением о том, что после появления "Отверженных" этот роман мог рассчитывать на новый интерес русского читателя. Достоевский стремился побудить публику в свете социальной проблематики "Отверженных" свежими глазами прочитать более ранний роман Гюго. Воспринятый в контексте "Отверженных", "Собор Парижской богоматери" уже заключает в себе истоки проблематики позднейших произведений -- в этом один из главных тезисов предисловия Достоевского. Интерпретации творчества Гюго романтической критикой 1830-х годов, судившей о нем в исторической перспективе литературно-эстетической борьбы с классицизмом, Достоевский противопоставляет принципиально иное, более широкое истолкование общественного и этического смысла его произведений, ставшего очевидным после появления "Отверженных". {Полемизируя против подведения общего смысла творчества Гюго под формулу "le laid c'est le beau" (восходящую к Предисловию Гюго к его ранней драме "Кромвель", 1827), Достоевский, как можно полагать, имел в виду не только Н. А. Полевого и других представителей французской и русской романтической критики, но и Белинского. Последний писал в 1844 г. в рецензии на перевод драмы Гюго "Бургграфы":
"Имя Гюго возбуждает теперь во Франции общий смех, а каждое новое его произведение встречается и провожается там хохотом. В самом деле, этот псевдоромантик смешон до крайности. Он вышел на литературное поприще с девизом: "le laid c'est le beau", и целый ряд чудовищных романов и драм потянулся для оправдания чудовищной идеи <...> Его пресловутый роман "Notre Dame de Paris", этот целый океан диких, изысканных фраз и в выражении и в изобретении, на первых порах показался гениальным произведением и высоко поднял своего автора <...> Но то был не гранитный пьедестал, а деревянные ходули, которые скоро подгнили, и мнимый великан превратился в смешного карлика с огромным лбом, с крошечным лицом и туловищем. Все скоро поняли, что смелость и дерзость странного, безобразного и чудовищного -- означают не гений, а раздутый талант и что изящное просто, благородно и не натянуто" (Белинский, т. VIII, стр. 140). О том, что Достоевский относил Гюго к числу писателей, перед которыми Белинский был "отчасти виноват", отзываясь о них без достаточного основания "свысока", так как "они не приходились под мерку нашей слишком уже реальной критики того времени", см. т. XIX, стр. 90, 289--290.}
Еще до появления перевода "Собора Парижской богоматери" во "Времени" А. А. Григорьев в статье "Знаменитые европейские писатели перед судом русской критики" (см.: наст. изд., т. XIX, стр. 288--290) назвал этот "гениальный" роман "высокопоэтическим созданием", "колоссальным романом (до сих пор еще не переведенным по-русски)" (Вр, 1861, No 3, отд. II, стр. 43, 49, 58). Возможно, что приведенные замечания Григорьева могли подсказать братьям Достоевским мысль о помещении во "Времени" полного перевода романа (или наоборот -- что мысль эта возникла в редакционном кружке "Времени" еще до появления статьи Григорьева и что, когда он ее писал, ему было известно о заказанном редакцией переводе "Собора Парижской богоматери").
Исходя в формулировке социально-гуманистических идей Гюго из "Отверженных" и радуясь их "всеобщему, почти всемирному успеху", Достоевский оценивает "Собор Парижской богоматери" как более раннее, менее отчетливое выражение той же великой идеи "оправдания униженных и всеми отринутых парий общества" (стр. 28).
Вывод о "восстановлении погибшего человека" как об "основной мысли всего искусства девятнадцатого столетия", сформулированный Достоевским в предисловии к "Собору Парижской богоматери", явился не только результатом теоретического осмысления творчества Гюго и других близких писателю великих явлений искусства и литературы, предшествовавших и современных ему. Вывод этот явился выражением собственной его творческой программы, осуществленной в ближайшие годы после написания предисловия к "Собору Парижской богоматери" в "Преступлении и наказании" и "Идиоте", при работе над которыми (как и над последующими своими романами) Достоевский не раз возвращался мыслью к идеям данного предисловия и к образам романов Гюго (см.: наст. изд., т. VII, стр. 77, 185, 355, 404-405; т. IX, стр. 242, 264; т. XIII, стр. 382; т. XV, стр. 205). Замысел романа-эпопеи дантовского масштаба, которая "хоть к концу-то века" выразила XIX век и его идеалы "так же полно и вековечно", как "Божественная комедия" -- "верования и идеалы" католического средневековья, получил дальнейшее развитие в работе над "Житием великого грешника" и "Братьями Карамазовыми" (см.: наст. изд., т. IX, стр. 508--509; т. XV, стр. 399, 400, 463). Руководствуясь в своей работе художника в первую очередь "текущими" вопросами русской жизни и строя свои творческие концепции по иным, более сложным психологическим законам, Достоевский в 1860-х и 1870-х годах внимательно присматривается к образам и творческим концепциям Гюго, то находя в них опору для себя, то вступая с Гюго в идеологическую и творческую полемику.
Не случайно поэтому в письме, написанном в мае 1879 г., на имя Президента Международного литературного конгресса в Лондоне, Достоевский назвал В. Гюго "великим поэтом", гений которого со времен его детства оказывал на него неизменно "могучее влияние". Проблема бедности и тесно связанная с нею проблема преступления, воплощенные в близких -- и в то же время психологически глубоко несходных -- образах Клода Гё и Жана Вальжана, с одной стороны, и Раскольникова -- с другой; вопрос об участи женщины, обреченной несправедливым общественным порядком на проституцию, поставленный в тех главах "Отверженных", которые посвящены Фантине, а также в "Преступлении и наказании" и "Идиоте", судьбы девочки и мальчика из социальных низов -- Козетты и Нелли, Гавроша, Коли Красоткина и мальчика у Христа на елке; проблемы пролития крови и смертной казни преступника, идеологический "спор" между революционером 1793 года и епископом Мириэлем, между пламенным защитником прав человека -- Анжольрасом, погибающим на баррикаде, и стоическим проповедником морали милосердия Жаном Вальжаном, между Ипполитом и князем Мышкиным, Иваном и Зосимой -- спор, где каждый герой несет в себе, в авторском понимании, частицу высшей, общечеловеческой правды и справедливости, -- таковы темы, связывающие в единый узел в понимании создателя "Униженных и оскорбленных" и "Преступления и наказания" творения Гюго и собственные его произведения.
СПИСОК УСЛОВНЫХ СОКРАЩЕНИЙ
Места хранения рукописей
ГБЛ -- Государственная библиотека СССР им. В. И. Ленина (Москва).
ИРЛИ -- Институт русской литературы (Пушкинский Дом) Академии наук СССР (Ленинград).