-- Какого капитана?
-- Этапного смотрителя. Видно, ему так на роду было написано. Шел я в партии, на другое лето после того, как с барином-то покончил. Было это в Пермской губернии. Партия угонялась большая. День выдался жаркий-прежаркий, а переход от этапа до этапа большой был. Смаяло нас на солнцепеке, до смерти все устали; солдаты-то конвойные чуть ноги двигали, а нам с непривычки в цепях страсть было жутко. Народ же не весь крепкий был, иные, почитай, старики. У других весь день корки хлеба во рту не было: переход такой вышел, что по даяния-то дорогой ни ломтя не подали, только мы раза два воды попили. Уж как добрались, господь знает. Ну, вошли мы на этапный двор, да иные так и полегли. Я, нельзя сказать, чтоб обессилел, а только очень есть хотелось. В эту пору на этапах, как партия подойдет, обедать дают арестантам, а тут, смотрим, никакого еще распоряжения нет. И начали арестантики-то говорить: что же, мол, это нас не покормят, мочи нет, отощали, кто сидит, кто лежит, а нам куска не бросят. Обидно мне это показалось: сам я голоден, а стариков-то слабосильных еще больше жаль. "Скоро ли, спрашиваем этапных солдат, пообедать-то дадут?" -- "Ждите, говорят, еще приказа от начальства не вышло". Ну, рассудите, Федор Михайлович, каково это было слышать, справедливо, что ли? Идет по двору писарь, я ему и говорю: "Для чего же нам обедать не велят?" "Дожидайся, говорит, не помрешь". -- "Да как же, говорю я, видите, люди измучились, чай, знаете, какой переход-то был на этаком жару... покормите скорее". -- "Нельзя, говорит, у капитана гости, завтракает, вот встанет от стола и отдаст приказ". -- "Да скоро ли это будет?" -- "А досыта покушает, в зубах поковыряет, так и выйдет". -- "Что же это, говорю, за порядки: сам прохлаждается, а мы с голоду околевай!" -- "Да ты, говорит писарь-то, что кричишь?" -- "Я, мол, не кричу, а насчет того сказываю, что немочные у нас есть, чуть ноги двигают". -- "Да ты, говорит, буянишь и других бунтуешь, вот пойду капитану скажу". -- "Я, говорю, не буяню, а капитану как хочешь рапортуй". Тут, слыша разговор наш, иные из арестантов тоже стали ворчать, да кто-то ругнул и начальство. Писарь-то и обозлился. "Ты, говорит мне, бунтовщик; вот капитан с тобой справится". И пошел. Зло меня такое взяло, что и сказать не могу; чуял я, что дело не обойдется без греха. Был у меня в ту пору нож складной, под Нижним у арестанта на рубашку выменял. И не помню теперь, как я достал его из-за пазухи и сунул в рукав. Смотрим -- выходит из казармы офицер, красный такой с рожи-то, глаза словно выскочить хотят, надо быть, выпил. А писаришко-то за ним. "Где бунтовщик?" -- крикнул капитан да прямо ко мне. "Ты что бунтуешь? А?" -- "Я, говорю, не бунтую, ваше благородие, а только о людях печалюсь, для чего морить голодом, ни от бога, ни от царя не показано". Как зарычит он: "Ах ты, такой-сякой! я тебе покажу, как показано с разбойниками управляться. Позвать солдат!" А я это нож-то в рукаве прилаживаю да изноравливаюсь. "Я тебя, говорит, научу!" -- "Нечего, мол, ваше благородие, ученого учить, я и без науки себя понимаю". Это уж я ему назло сказал, чтоб он пуще обозлился да поближе ко мне подошел... не стерпит, думаю. Ну, и не стерпел он: сжал кулаки и ко мне, а я этак подался да как сигну вперед и ножом-то ему снизу живот, почитай, до самой глотки так и пропорол. Повалился словно колода. Что делать? Неправда-то его к арестантам больно уж меня обозлила. Вот за этого самого капитана и попал я, Федор Михайлович, в особый разряд, в вечные.
<СИБИРСКАЯ ТЕТРАДЬ>
1) Эй ты! деньги есть, а спишь!
2) Нашего брата, дураков, ведь не сеют, а мы сами родимся.
3) А вам спасибо за то, что меня наблюдаете.
4) Полно вашим дурачествам подражать.
5) Не слушался отца и матери, так послушайся теперь барабанной шкуры.
6) Помилуй мя, боже, по велицей милости твоей и так дальше. Повели меня в полицию по милости твоей и так дальше.
7) Вышел на дорогу, зарезал мужика проезжего, а у него-то и всего одна луковица. "Что ж, бать, ты меня посылал на добычу; вон я мужика зарезал и всего-то луковицу нашел". -- "Дурак! Луковица -- ан копейка, люди говорят. Сто душ, сто луковиц -- вот те рубль".