Л. П. Гроссман полагает, что иронические титулы "лорд" и < маркизу которыми Достоевский наделил Каткова и Павлова, заимствованы им из этой пародии "Искры" (см.: 1918, т. XXIII, стр. 319). Такому заключению противоречат установленные Б. В. Томашевским даты цензурного разрешения десятой книжки "Времени" (27 октября 1862 г.) и объявлений в петербургских газетах о выходе ее в свет (1 ноября 1862 г.). При этом В. В. Томашевский отмечает: "Более показательны даты газетных объявлений, появляющиеся дней через 5 после выхода книги" (1926, т. XIII, стр. 562). Следовательно, "Щекотливый вопрос" появился в печати по крайней мере на две недели раньше стихотворной пародии (дата 44-го No "Искры" --16 ноября 1862 г.), и можно смело говорить о заимствовании у Достоевского, а не Достоевским.
Враждебное отношение к Павлову безусловно разделялось и Достоевским, всегда очень чутко реагировавшим на несоблюдение этических норм. В своей антипатии к Н. Ф. Павлову Достоевский руководствовался также специфически идеологическими, почвенническими соображениями, обусловленными различным подходом его журнала и газеты "Наше время" к дворянскому вопросу. Ряд статей Б. Н. Чичерина, печатавшихся в газете Павлова и представлявших собою реакционно-аристократическую апологию дворянства как единственной серьезной руководящей силы в государстве, вызвал, еще за несколько месяцев до опубликования статьи "Щекотливый вопрос", самую резкую критику журнала братьев Достоевских (см.: Нечаева, "Время", стр. 84--86).
Стр. 31. ... он и действительно ретрограду если судить его теперь ~ роль прогрессиста сулила почет и выгоду. -- Брезгливое чувство, сквозящее здесь и ниже в оценках пореформенной публицистики Н. Ф. Павлова, сказывается и на отношении Достоевского к литературно-критической деятельности последнего в годы его сотрудничества в "Русском вестнике". И эта деятельность, имевшая в основном все-таки прогрессивное значение, оценивается Достоевским чрезвычайно низко, что уже не совсем справедливо (см. ниже примеч. к стр. 33, о статьях Павлова "Чиновник", "Биограф-ориенталист" и др.).
Стр. 32. ...г-н Краевский, который вовсе никогда не бывал ни весельчаком, ни... ну и так далее... -- Типичная для публицистики 1860-хгодов насмешка над Краевским. В связи с такого рода выпадами против издателя "Отечественных записок" "Искра" отмечала в своей "Хронике прогресса": "... А. А. Краевский до того потерял свой ученый и литературный кредит в общем мнении, что сделался развлечением даже для "Развлечения"" (И, 1862, 31 августа, No 33, стр. 430). Наиболее полное выражение антипатия Достоевского к Краевскому получила несколько позже (см. статью "Каламбуры в жизни и литературе" и комментарий к ней). Впрочем, из дальнейшего контекста "Щекотливого вопроса" видно, что уже и здесь, издеваясь над Катковым, Павловым, Леонтьевым и другими публицистами, все более склонявшимися после крестьянской реформы к правой общественно-политической ориентации, Достоевский ставит по существу в один ряд с ними и Краевского (см. след. примеч.).
Стр. 32. ...кричит в своем пискливом объявлении о "Голосе" ~ до него сделала Франция. -- Это объявление было напечатано в газете "С.-Петербургские ведомости" (1862, 30 августа, No 189). Называя его "пискливым", Достоевский ядовито подчеркивает отчетливо сказавшееся в нем своекорыстие умеренного либерала Краевского, заявившего о своей готовности беспрекословно служить властям предержащим, то есть "держать нос по ветру". Краевский, например, с неодобрением констатировал в своем объявлении, явно солидаризируясь при этом и с Катковым и с Павловым, что "давно уже, но с особенною силою после Севастополя, дух отрицания овладел" русской литературой и журналистикой сверх всякой меры и до сих пор "не встречает надлежащего отпора". Всегда отличавшийся осторожностью и расчетливой предусмотрительностью, Краевский тем не менее с ханжеским сожалением заявлял о том, что именно "осторожность не была нашею добродетелью". Сущность направления будущего "Голоса" Краевский определял следующим образом: "... будучи твердо убеждены, что время отрицания и разлада проходит, мы радостно приветствуем наступление новой эпохи -- эпохи согласного действия сверху и снизу, для сооружения нового на месте разрушенного, для укрепления того, что, по-видимому, поколеблено. Водворению и упрочению этого согласия, от которого только и можно ожидать прочного, действительного прогресса, -- будет преимущественно посвящена наша газета..." Достоевский уже здесь не без основания подозревает предпринимателя Краевского в равнодушии к критическому реализму большой русской литературы. Дальнейшие события, в частности предпочтение, отданное Краевским и некоторыми его сотрудниками ежедневной печати, и обнаружившийся при этом недостаток уважения к таким писателям, как Тургенев и даже Гоголь, полностью подтвердили эти подозрения (см. наст. том, стр. 147 и примечания к ней).
Что касается отказа "от республики", Достоевский имеет в виду следующую декларацию из объявления Краевского: "Относительно иностранной политики наше полнейшее сочувствие принадлежит ныне повсюду укрепляющемуся в Европе общественному порядку. При настоящей степени развития общества во всех значительных государствах Европы мы не верим успеху там республиканской формы правления. Франция представляет яркую картину тех результатов, до которых доходит общество, когда оно, подчиняясь влиянию энтузиастов, провозглашает республику, не сделавшись наперед республиканским по мысли и чувству" (СПбВед, 1862, 30 августа, No 189).
Стр. 32. Как будто и прежде-то кто-нибудь стоял собственно за республику! ~ Как будто республики желает кто-нибудь и теперь! -- Характерный для Достоевского выпад против нагло преуспевающих буржуа (к которым он относит и Краевского), лицемерно маскирующих свои материально-эгоистические интересы громкими словами о свободе, всеобщем благоденствии. В мартовском выпуске "Дневника писателя" за 1877 г. Достоевский писал: "... человек всегда и во все времена боготворил матерьялизм и наклонен был видеть и понимать свободу лишь в обеспечении себя накопленными изо всех сил и запасенными всеми средствами деньгами. Но никогда эти стремления не возводились так откровенно и так поучительно в высший принцип, как в нашем девятнадцатом веке. "Всяк за себя, и только за себя, и всякое общение между людьми единственно для себя" -- вот нравственный принцип большинства теперешних людей..." Эта характеристика века подкреплялась Достоевским следующим примечанием под строкой: "Основная идея буржуазии, заместившей собою в конце прошлого столетия прежний мировой строй, и ставшая главной идеей всего нынешнего столетия во всем европейском мире".
Стр. 32. Иных обвиняемых, особенно таких, которые почему-либо не могли защищаться ~ "Русский вестник" и его редактор г-н Катков. -- Под "обвиняемыми" подразумеваются Герцен и отчасти Огарев. В период возникновения петербургских пожаров и появления прокламации "Молодая Россия", призывавшей к свержению самодержавия и немедленному повсеместному физическому уничтожению "императорской партии" (вторая половина мая 1862 г.), в реакционно-либеральных кругах русского общества господствовало убеждение в том, что эти события -- прямое следствие провокационных указаний из Лондона. В связи с этим, а также задетый рядом статей Герцена, в особенности же статьею "Молодая и старая Россия", защищавшей авторов упомянутой прокламации, как людей по молодости лет излишне горячих, но безусловно честных и благородных, Катков выступил в своем журнале с пространной "Заметкой для издателя "Колокола"", отличавшейся беспримерной резкостью тона. В этой "заметке" такие определения личности Герцена, как "фразеолог", "бездушный фразер", "жалкий ломака", "шутовской папа", были еще не самыми грубыми. Возлагая на Герцена всю тяжесть ответственности за происходящее в России, Катков называл его человеком, променявшим "совесть" на дешевую популярность, тщеславным "генералом от революции", который "сам сидит в безопасности, а других посылает на подвиги, ведущие их в казематы и в Сибирь" (PB, 1862, No 6, стр. 834, 844, 845). Катков писал о том, что "Молодую и старую Россию" он прочел "с несравненно большим омерзением, чем прокламацию. Там просто дикое сумасбродство, -- утверждал он, -- а тут видите вы старую блудницу, которая вышла плясать перед публикой" (там же, стр. 848). Откровенной ненавистью была проникнута катковская характеристика деятельности Герцена в целом. "В то время, когда он начал действовать, -- писал Катков о руководителе русской революционной эмиграции, -- Россия действительно вступала в новую эпоху. Но он оставался все тот же; он продолжал жеманиться, как и в то время, когда писал записки доктора Крупова, статьи об изучении природы и социалистические бредни с того берега. Он остался всё тот же <...> кипящий раздражением пленной мысли, бесспорно утвердивший за собою только одно качество, -- качество бойкого остряка и кривляки" (там же, стр. 837). Осуждая редактора "Русского вестника" и в данном случае ("... таких, которые почему-либо не могли защищаться, окричали наиболее..."), Достоевский находится под определенным воздействием анонимного автора "Современной хроники России" в журнале "Отечественные записки", который следующим образом отзывался о полемике Каткова с Герценом: "Тут хладнокровие наконец изменило почтенному журналу: он стал раздражителен, сварлив и начал браниться так, как никогда не бранились его противники. В последней книжке, в ответе своем издателю "Колокола", он дошел до такого ругательства, что становится грустно за человека, который дозволяет своему раздраженному самолюбию низводить себя на такую ступень <...> Получив возможность бороться с мнением Колокола, он поспешил сейчас же сорвать сердце, дать волю накопившейся желчи, заняться личными счетами <...> По поводу прокламации "Молодая Россия" "Русский вестник" сообщает нам, что г-н Герцен не нашел в этой прокламации ничего оскорбительного для русского самолюбия, за исключением несвоевременного ее появления, да небольшой доли подражания Бабёфу. Он совершенно оправдывает эту прокламацию и складывает вину на правительство, на общество <...> Хотелось бы нам сказать кое-что по этому случаю г-ну Герцену, но удерживаемся только потому, что не хотим воспользоваться односторонним правом открыто нападать на те мнения, которые нельзя защищать так же открыто..." (ОЗ, 1862, No 8, стр. 47--48; курсив наш, -- ред.).
Стр. 33. ... преследовали г-на Владимира Зотова... -- Подразумевается вспыхнувшая во второй половине 1858 г. бурная полемика ряда периодических изданий с знакомым Достоевскому, вероятно, еще по кругу петрашевцев В. Р. Зотовым, потворствовавшим появлению на страницах редактируемой им еженедельной газеты "Иллюстрация" нескольких анонимных антисемитских фельетонов под общим названием "Дневник знакомого человека", вызвавших негодование всей передовой русской печати. Уже первый из этих фельетонов, рассказывавший о поведении белорусского еврея "г-на N", неожиданно разбогатевшего в результате темных коммерческих махинаций, пестрил сентенциями вроде следующей: "Мильонер -- значит великий человек. Долой ермолку, пейсы, балахон, нарядился во фрак -- просто цымес! <...> Оставалось съездить в Париж, чтоб сделаться гениальным человеком. И поехал..." (Илл, 1858, 26 июня, No 25). Это антисемитское зубоскальство встретило отпор со стороны газеты "Русский инвалид" (1858, No 168), на что "Иллюстрация" не замедлила ответить новым фельетоном (с характерным подзаголовком: "Западнорусские жиды и их современное положение"), в котором плутни, самодовольство и хвастовство "г-на N" квалифицировались уже как типичные черты нравственного облика всего еврейского населения западнорусских губерний (см.: Илл, 1858, 4 сентября, No 35). После этого со статьями, осуждавшими "Иллюстрацию" и поднимавшими вопрос о гражданских правах для евреев, выступили М. И. Горвпц ("Атепей", 1858, No 42) и И. А. Чацкий (PB, 1858, No 9). Тогда анонимный сотрудник В. Р. Зотова пустил в ход клевету. "Статья наша в No 35 "Иллюстрации", -- писал он, -- вызвала оппозицию со стороны иудофилов, без всякого сомнения, агентов знаменитого г-на N, который, как видно, не жалеет золота для славы своего имени, и вот явились в печати два еврейские литератора -- некто Ребе-Чацкин и Ребе-Горвиц" (Илл, 1858, No 43, 30 октября).
Включившийся в полемику Н. А. Добролюбов писал по поводу процитированного заявления автора "Дневника": "Смысл этой фразы ясен <...> Передаем этот факт без всяких пояснений, которые считаем в этом случае излишними и даже унизительными для нравственного чувства как своего собственного, так и наших читателей, не нуждающихся, конечно, ни в каких возгласах для оценки подобных явлений. Впрочем, многие уважаемые литераторы и ученые торжественно протестовали против "Иллюстрации" в "СПб ведомостях", "Русском вестнике" и "Московских ведомостях"" (Добролюбов, т. III, стр. 471). "С.-Петербургские ведомости" (1858, 25 ноября, No 258) напечатали литературный протест, подписанный несколькими десятками имен, в том числе Чернышевским, Тургеневым, К. Д. Кавелиным, А. Д. Галаховым, А. А. Краевским, В. Д. Спасовичем и др. С "Иллюстрацией" полемизировали также не только "Московские ведомости" (1858, NoNo 140, 149), но и "Северная пчела" (1858, No 262). Но самую обширную подборку обличительно-полемических материалов, среди которых видное место занимали статья Н. Ф. Павлова "Вопрос о евреях и "Иллюстрация"" и новые списки протестующих (среди них Марко Вовчок (М. А. Маркович), П. А. Кулиш, Н. И. Костомаров и Т. Г. Шевченко) поместил на страницах своей "Современной летописи" "Русский вестник" (1858, No 11).