Он был прав. Я решительно не знал, что делалось с нею. Она как будто совсем не хотела говорить со мной, точно я перед ней в чем-нибудь провинился. Мне это было очень горько. Я даже сам нахмурился и однажды целый день не заговаривал с нею, но на другой день мне стало стыдно. Часто она плакала, и я решительно не знал, чем ее утешить. Впрочем, она однажды прервала со мной свое молчание.
Раз я воротился домой перед сумерками и увидел, что Нелли быстро спрятала под подушку книгу. Это был мой роман, который она взяла со стола и читала в мое отсутствие. К чему же было его прятать от меня? Точно она стыдится, — подумал я, но не показал виду, что заметил что-нибудь. Четверть часа спустя, когда я вышел на минутку в кухню, она быстро вскочила с постели и положила роман на прежнее место: воротясь, я увидал уже его на столе. Через минуту она позвала меня к себе; в голосе ее отзывалось какое-то волнение. Уже четыре дня как она почти не говорила со мной.
— Вы… сегодня… пойдете к Наташе? — спросила она меня прерывающимся голосом.
— Да, Нелли; мне очень нужно ее видеть сегодня.
Нелли замолчала.
— Вы… очень ее любите? — спросила она опять слабым голосом.
— Да, Нелли, очень люблю.
— И я ее люблю, — прибавила она тихо. Затем опять наступило молчание.
— Я хочу к ней и с ней буду жить, — начала опять Нелли, робко взглянув на меня.
— Это нельзя, Нелли, — отвечал я, несколько удивленный. — Разве тебе дурно у меня?