— Старичку Антонычу хлеб да соль, здравствуй! — проговорил молодой арестант, усаживаясь подле нахмуренного и беззубого арестанта.
— Ну, здравствуй, коли не шутишь, — проговорил тот, не поднимая глаз и стараясь ужевать хлеб своими беззубыми деснами.
— А ведь я, Антоныч, думал, что ты помер; право-ну.
— Нет, ты сперва помри, а я после…
Я сел подле них. Справа меня разговаривали два степенные арестанта, видимо стараясь друг перед другом сохранить свою важность.
— У меня небось не украдут, — говорил один, — я, брат, сам боюсь, как бы чего не украсть.
— Ну, да и меня голой рукой не бери: обожгу.
— Да чего обожжешь-то! Такой же варнак; больше и названья нам нет… она тебя оберет, да и не поклонится. Тут, брат, и моя копеечка умылась. Намедни сама пришла. Куда с ней деться? Начал проситься к Федьке-палачу; у него еще в форштадте дом стоял, у Соломонки-паршивого, у жида купил, вот еще который потом удавился…
— Знаю. Он у нас в третьем годе в целовальниках сидел, а по прозвищу Гришка — темный кабак. Знаю.
— А вот и не знаешь; это другой темный кабак.