Хотя нас никто об этом не просит, дадим краткую справку. Чрезвычайно близок был к истине Датико. Когда хищник из породы кошачьих оглаживает себя с головы до кончика хвоста подробно, тщательно, так сказать, самозабвенно — это признак великолепнейшего настроения. Видимо, кот мысленно птицу поймал, отчего же не ублажить себя после удачной охоты?!
Теперь, когда все кинулись на поиски, вспомнили, что в последний раз его видели за этим странным умыванием. Но чем больше себе это уясняли, тем невероятнее делалось его исчезновение. В двери уйти он не мог, потому что никто не уходил и не приходил. Если выпал из окна, то это должно было произойти раньше, когда волнующие его птички еще не спали.
Ламара все равно бегала во двор, расспрашивали сидящих на скамейке соседок. Ничего из окна не падало. Сомневаться не приходилось — женщины сидели здесь давно, и долго еще просидят:
— Такой жара!..
Можно себе представить, в каком настроении сели за ужин.
Допоздна, под всякими предлогами, семейство не ложилось спать.
Бабушка молчала. Был это тот редкий случай, когда она не произнесла своего миротворческого: подожди-подожди…
Наступила одна из самых душных (так будут говорить все лето) ночей. Женщины в конце концов пошли спать. Датико оставался в гостиной. Как всякий тучный человек, он особенно маялся: пил без конца холодный боржоми и вздыхал, выходил на балкон, много курил и где-то уже перед рассветом, когда единственная на всю округу чинара сыпучим шелестом оповестила о том, что там, на ее высоте, пролетела зыбкая полоска ветра, он решил, что хватит, пора спать!.. И… с места не двинулся. Не только духотою тяготила сегодняшняя ночь. Закурив новую папиросу, он кинул спичку во двор. Серые камни опять навели его на мысль, что кот мог разбиться. Не этих сплетниц надо было спрашивать, а дворника… Датико отошел от окна и тут же почувствовал, что он не один. Обернулся — в комнате никого. Глянул рассеянно в окно и вздрогнул — из черной гущи листвы зеленым золотом в упор светили глаза — и яростно и торжествующе. Это он!
Датико стоял в замешательстве. Испытав и жуть и радость, пробовал понять, что мешает ему окликнуть кота. Каким-то образом он знал, что не нужно этого делать, не надо шуметь. Свеченье этих глаз притягивало, и подчиняло, и… сообщало: «Эта ночь такая же моя, как твоя, эта липа такая же моя, как твоя, эта моя жизнь — моя!»