Зрѣлище, по крайней мѣрѣ для американцевъ, представлялось совершенно невиданное. Передъ крыльцомъ тройнымъ полукругомъ стояли мужчины, женщины и дѣти: мужчины -- суровые и загорѣлые, женщины -- простыя на видъ и скромно одѣтыя, съ бѣлыми повязками на головахъ, дѣти -- съ разинутыми ртами и вытаращеными глазами, необыкновенно тихія отъ страха, внушеннаго почтительнымъ видомъ старшихъ. Среди нихъ, на рѣзномъ стулѣ съ высокою спинкою, сидѣлъ пожилой человѣкъ, очень прямой и неподвижный, съ чрезвычайно торжественнымъ лицомъ. Это былъ красивый мужчина, широкоплечій и рослый, начисто выбритый, съ рѣзкими, крупными чертами, глубокими морщинами, большимъ носомъ въ видѣ клюва и густыми щетинистыми бровями, которыя поднимались дугами почти вплоть до громаднаго парика, пышнаго и длиннаго, какъ носили во Франціи во дни его юности. На парикѣ красовалась бѣлая шляпа съ краснымъ перомъ, граціозно загнутая сбоку, а ея обладатель былъ облеченъ въ камзолъ изъ коричневаго сукна, отдѣланный серебромъ на воротникѣ и карманахъ и еще очень красивый, хотя потертый и, очевидно, не разъ подвергавшійся починкѣ. Этотъ кафтанъ, черные бархатные штапы по колѣно и высокіе, ярко вычищеные сапоги составляли такой костюмъ, какого де-Катина никогда не видывалъ въ дикихъ дебряхъ Канады.
Когда они вошли во дворъ, изъ толпы вышелъ простой земледѣлецъ и, ставъ на колѣни на маленькій коврикъ, вложилъ свои сложенныя руки въ руки господина.
-- Господинъ де-Сентъ-Мари, господинъ де-Сентъ-Мари, господинъ де-Сентъ-Мари,-- сказалъ онъ три раза. -- Приношу вамъ присягу на вѣрность, за мой ленъ Эрберъ, которымъ владѣю, какъ вассалъ вашей милости.
-- Будь вѣренъ, мой сынъ. Будь храбръ и вѣренъ,-- торжественно сказалъ старый дворянинъ и прибавилъ, внезапно перемѣнивъ тонъ;-- Какого чорта тамъ тащитъ твоя дочь?
Изъ толпы вышла дѣвушка, неся передъ собою широкую полосу коры, на которой наложена была куча рыбы.
-- Это -- ваша одиннадцатая рыба, которую я присягою обязанъ отдавать вамъ,-- сказалъ оброчный.-- Здѣсь семьдесятъ три рыбы, а я поймалъ въ этомъ мѣсяцѣ восемьсотъ.
-- Глупо! -- воскликнулъ помѣщикъ. -- Не воображаешь ли ты, Андре Дюбуа, что я стану разстраивать мое здоровье и съѣмъ сразу семьдесятъ три рыбы? Не думаешь ли ты, что мнѣ, моимъ личнымъ слугамъ, домочадцамъ и другимъ членамъ моего дома нечего дѣлать, какъ только ѣсть твою рыбу? Впередъ приноси въ счетъ твоей подати не болѣе пяти рыбъ сразу. Гдѣ дворецкій? Терье, убери рыбу въ нашъ складъ и смотри, чтобы запахъ не дошелъ до голубой комнаты, или до аппартаментовъ барыни.
Человѣкъ въ очень потертой черной ливреѣ, совершенно слинявшей и заплатанной, подошелъ съ большимъ жестянымъ подносомъ и унесъ кучу бѣлой рыбы. Затѣмъ, по мѣрѣ того какъ ленники поочередно выходили впередъ и приносили свою старозавѣтную присягу, каждый изъ нихъ оставлялъ какую-нибудь часть своего промысла на содержаніе своего господина. Кто принесъ снопъ пшеницы, кто мѣру картофеля, а нѣкоторые давали оленьи и боброныя шкуры. Все уносилось дворецкимъ, пока вся дань не была уплачена, и странная церемонія не пришла къ концу. Когда помѣщикъ всталъ, его сынъ, успѣвшій вернуться, взялъ де-Катина за руку и провелъ его сквозь толпу.
-- Отецъ,-- сказалъ онъ,-- это господинъ де-Катина, котораго мы встрѣчали нѣсколько лѣтъ назадъ въ Квебекѣ.
Де-ла-Ну поклонился съ чрезвычайной снисходительностью и подалъ гостю руку.