-- Связать этого человека и посадить к тому в карету. Распрячь околевшую лошадь. Вот так. Де Карнак, наденьте поживее упряжь на вашего коня. Можете сесть на козлы и править; теперь ехать недалеко.
Лошадей быстро переменили; Амоса Грина впихнули в экипаж рядом с де Катина, и вот карета теперь медленно поднималась по крутому спуску, откуда она только что так стремительно спускалась. Американец не произнес ни единого слова и сидел, равнодушно скрестив на груди руки, пока решалась его судьба. Но, оставшись наедине с товарищем, он нахмурился и бормотал с видом человека, обиженного на свою участь.
-- Проклятые лошади, -- ворчал он. -- Американский конь сразу почувствовал бы себя в воде, как утка. Сколько раз переплывал я Гудзон на моем старом Сагоморе. Переберись мы только через реку, тогда прямая дорога в Париж.
-- Дорогой друг, -- проговорил де Катина, кладя свои связанные руки на руки Грина, -- можете ли вы простить мне опрометчивые слова, вырвавшиеся
у меня во время нашего злополучного выезда из Версаля?
-- Ба, я забыл об этом.
-- Вы были правы, тысячу раз правы, а я, ваша правда, дурак, слепой, упрямый дурак. Как благородно вы защищали меня. Но как вы очутились сами здесь? Никогда в жизни не испытывал я такого изумления, как в тот миг, когда увидел ваше лицо.
Амос Грин усмехнулся про себя.
-- Я подумал, то-то вы удивитесь, узнав, кто ваш возница, -- промолвил он. -- Упав с лошади, я лежал неподвижно отчасти потому, что следовало отдышаться, отчасти же затем, что находил разумнее лежать, когда вокруг столько дерущихся. Воспользовавшись тем, что вас окружили, я скатился в канаву, выбрался из нее на дорогу и под тенью деревьев дополз до экипажа прежде, чем меня хватились. Я сразу сообразил, как могу пригодиться вам. Кучер сидел обернувшись, с любопытством глядя на происходившее сзади. С ножом в руке я вскочил на переднее колесо, и бедняга замолк навеки.
-- Как, без единого звука?