Очевидно, король встал с левой ноги в это утро. Он бросал быстрые вопросительные взгляды на брата и сыновей; готовые сорваться с его губ упреки или насмешки оставались невысказанными, каковыми бы они ни были, так как этому препятствовали манипуляции де Сен-Квентона. С небрежностью, результатом давнишней привычки, он намылил королевский подбородок, быстро поводил по нему бритвой, затем отер его спиртом. Один из дворян угодливо помог натянуть короткие черные бархатные штаны, другой поправил их, а третий, сняв через голову с короля ночную рубашку, подал дневную, гревшуюся перед огнем. Знатные царедворцы, ревниво оберегавшие свои привилегии, надели королю туфли с бриллиантовыми пряжками, гамаши и красный камзол, а поверх его голубую ленту с крестом Св. Духа, осыпанным бриллиантами, и красную -- Св. Людовика. Для постороннего было бы странно наблюдать, как безучастно-спокойно стоял этот человек небольшого роста, устремив задумчивый взгляд на горевшие в камине дрова, между тем как группа людей с громкими именами суетилась вокруг него, дотрагиваясь до него то тут, то там, словно кучка детей, возившихся с любимой куклой. Надели черный нижний кафтан, повязали дорогой кружевной галстук, накинули широкий верхний камзол, поднесли на эмалированном блюде два дорогих кружевных платка; двое придворных сунули их в боковые карманы, дали в руки трость черного дерева, отделанную серебром, -- и монарх оказался готовым для дневных трудов.
Между тем в продолжение получаса дверь в опочивальню постоянно отворялась и затворялась. Гвардейский капитан докладывал шепотом фамилию входившего дежурному из свиты, а тот передавал ее первому камергеру. Каждый новый посетитель делал три глубоких поклона королю, а затем отходил к своему кружку, принимаясь вполголоса разговаривать о новостях, погоде и планах на этот день. Мало-помалу число присутствовавших все увеличивалось, и к тому моменту, когда королю подали его скромный завтрак, состоявший из хлеба и вина, сильно разбавленного водой, большая квадратная комната наполнилась толпой людей; между ними было немало содействовавших тому, чтоб эта эпоха стала самой блестящей в истории Франции.
Около короля стоял грубый, энергичный Лувуа, ставший всемогущим после смерти своего соперника Кольбера. Он обсуждал вопрос организации войска с двумя военными. Один из них был высокий, статный офицер, другой -- странный уродливый человечек ниже среднего роста в мундире маршала. Последний был грозой голландцев -- Люксембург, которого считали преемником Кондэ. Собеседник его, Вобан, уже занял место Тюренна.
Рядом с ними маленький седой кюре с добродушным лицом, отец Лашез, духовник короля, шепотом сообщал свои взгляды на янсенизм величественному Боссюэ, красноречивому епископу из Мо, и высокому тонкому молодому аббату Фепелону, слушавшему его нахмурясь, так как его самого подозревали в этой ереси. Тут же находился и художник Лебрен, толковавший об искусстве в маленьком кружке своих сотоварищей, Веррио и Лагера, архитекторов Блонде-ля и Ленотра, скульпторов Жирардона, Пюже, Дежардена и Койсво, творчество которых так заметно сказалось на новом дворце короля. Возле двери Расин, с улыбкой на вдохновенном лице, болтал с поэтом Буало и архитектором Монсаром. Все трое смеялись и шумели в качестве любимцев короля, допускавших себе вольность без доклада входить и выходить из его комнаты.
-- Что такое с ним сегодня? -- шепнул Буало, кивая головой по направлению к группе, окружавшей монарха. -- Кажется, сон не привел его в лучшее расположение духа.
-- С каждым дней становится все труднее занимать его, -- ответил Расин, покачивая головой. -- Сегодня в три часа я должен быть у г-жи де Ментенон. Посмотрим, не рассеет ли его страничка-другая из "Федры".
-- А вы не думаете, друг мой, что сама "мадам" может оказаться лучшей утешительницей, чем ваша "Федра"? -- заметил архитектор.
-- "Мадам" -- поразительная женщина. Она умна, у нее есть сердце, такт; она восхитительна.
-- Один только у нее излишек...
-- Какой?