- Государь, я все равно высказал бы то, что считаю истиной, будь вы пятьдесят раз король. Что для меня какой бы то ни было человек, когда я говорю о царе царей? Взгляните, неужели человек, настолько изуродованный, побоится свидетельствовать истину?
Внезапным движением он откинул длинные рукава рясы и вытянул свои белые худые руки, кости которых были сломаны и изуродованы так, что приняли какой-то фантастический вид. Даже Лувуа, бездушный придворный, и оба духовника вздрогнули при Биде этих ужасных рук. Аббат поднял руки и возвел глаза к небу.
-- И прежде небо избирало меня свидетельствовать истину, -- проговорил он вдохновенно. -- Я услышал, что. для поддержания молодой сиамской церкви нужна кровь, и я отправился туда. Они распяли меня, вывихнули и сломали мне кости. Меня бросили, считая мертвым, но Бог вновь вдохнул в тело жизнь, чтобы я был участником великого дела возрождения Франции.
-- Вынесенные вами страдания, отец мой, дают вам полное право надеяться и на церковь, и на меня, ее сына и покровителя, -- сказал Людовик, садясь на место. -- Что же вы посоветуете относительно гугенотов, не желающих менять своей веры, отец мой?
-- Они переменят ее! -- вскрикнул дю Шайла со страшной улыбкой на мертвенно-бледном лице. -- Они должны покориться, иначе их следует сломить. Что за беда, если все они будут даже истерты в порошок, раз можно будет основать на их костях единую в стране церковь верующих?
Его впалые глаза свирепо горели; бешено и гневно он потрясал в воздухе своей костлявой рукой.
-- Значит, жестокости, испытанные вами, не сделали вас более сострадательным к людям?
-- Сострадательным? К еретикам? Нет, государь, личные мои страдания доказали мне все ничтожество телесной жизни и научили тому, что истинное милосердие к человеку состоит в улавливании его Души, подвергая всякому ущемлению поганое тело. Я взял бы эти гугенотские души. Ваше Величество, даже в том случае, если бы для этого потребовалось обратить Францию в пустыню.
Бесстрашные слова священника, полные пылкого фанатизма, очевидно, произвели сильное впечатление на Людовика. Он глубоко задумался и несколько времени сидел молча, опустив голову на руку.
-- Ваше Величество, -- тихо проговорил отец Лашез, -- едва ли понадобятся крутые меры, упомянутые достойным аббатом. Как я уже говорил, вас настолько любят в вашей стране, что одной только огласки вашей воли в этом вопросе будет достаточно, чтобы заставить их обратиться в истинную веру.