-- Вот именно. Его владения лежат на реке Ришелье, несколько на юг от форта Сан-Луи. Я уверен, что он окажет нам помощь.
-- Отлично! -- воскликнул Амос. -- Если у нас окажется там друг, все пойдет по-хорошему. Итак, дело решено, мы будем держаться реки. Приналяжем на весла, а не то этот монах наделает нам хлопот, если ему удастся, конечно.
В продолжение целой недели маленькая кучка людей с трудом поднималась вверх по течению большой реки, придерживаясь южного берега. С обеих сторон тянулись густые леса, но по временам попадались просеки и узкая полоса желтого жнивья, указывавшая место запашек. Адель с любопытством рассматривала деревянные домики с выступающими верхними этажами и причудливыми коньками на крышах, прочные каменные дома помещиков и мельницы в каждом поселке, служившие двойной цели -- размалывать зерно и быть местом убежища в случае нападений. Горький опыт научил канадских поселенцев, -- это только впоследствии поняли и английские, -- что в стране дикарей безумно строить уединенные фермы среди полей. Б этой местности все лесные просеки расходились кучеобразно от центра, и каждый коттедж был расположен сообразно военным потребностям всего поселка с тем, чтобы при защите одного можно было отстаивать и все другие пункты, а в случае крайней опасности собраться в каменном доме или мельнице. Из-за каждого пригорка и холмика вблизи селений виднелись сверкавшие на солнце мушкеты часовых. Шли вести, что отряды пяти племен, скальпировавшие попадавших в их руки поселян, бродят здесь повсюду и в состоянии нагрянуть нежданно-негаданно в любое место и в любой час.
В самом деле, куда бы ни направился путник, -- по реке ли Св. Лаврентия или к западу на озера, на берега ли Миссисипи или на юг, в страну ли широкиев или криков, -- везде он нашел бы жителей в одинаковом состоянии тревожного ожидания. Причина была одна. Ирокезы, как их окрестили французы, или Пять Племен, по их собственному названию, тучей нависли надо всем обширным материком. Союз этих племен являлся вполне естественным, они все происходили от одного корня, говорили на одном языке, и все попытки посеять между ними раздор были напрасны. Могавки, каюги, онондаги, онеиды и сенеки в мирное время гордились своими особенными украшениями, значками и вождями, но во время войны все они становились ирокезами и неприятель одних считался общим врагом. Численность их была невелика: им никогда не удавалось выставить в поле и двух тысяч воинов; владения их не отличались обширностью и состояли из поселков, разбросанных на пространстве между озерами Шамилей и Онтарио. Но ирокезы были крепко связаны между собой, лукавы, отчаянно храбры, дерзки и энергичны. Живя в центре материка, они делали набеги во все стороны поочередно, никогда не довольствуясь поражением противника, но уничтожая и истребляя его в корень. Одно за другим они истребили различные племена на пространстве тысячи квадратных миль, оставив тех, существование которых казалось им безопасным. В одном ужасном побоище они смели с лица земли гуронов и их миссии. Ирокезы истребили племена северо-запада, и даже отдаленные саки и фоксы (лисицы) дрожали при одном их имени. Воины Пяти Племен опустошали набегами всю страну на западе, и их скальпирующие отряды достигли владений своих сородичей, племени сиу, властителей владык великих равнин, как ирокезы были властителями лесов. Новоанглийские индейцы на востоке, шауни и делавэры далее к югу платили им дань, а страх перед их оружием достиг границ Мэрилэнда и Виргинии.
В течение полувека эти племена таили злобу против Франции, с тех самых пор как Шамилей и некоторые из его последователей приняли сторону их врагов. В продолжение многих лет они набирались сил в своих лесных поселках, лишь по временам выдавая себя отдельными пограничными набегами, но, в общем, выжидая более удобных обстоятельств. И это время, по их мнению, наступило теперь. Они уничтожили все племена, могущие вступить в союз с белыми, и изолировали таким образом ненавистных иностранцев. Ирокезы запаслись хорошими ружьями и множеством боевых запасов, приобретенными ими у голландцев и англичан из Нью-Йорка. Длинная разбросанная цепь французских поселков была открыта перед ними.
Таково было общее положение страны, когда беглецы плыли вдоль берега реки, видя в ней единственный путь к спокойствию и свободе. Однако они хорошо понимали опасность, угрожавшую им. Вдоль всей реки Ришелье были французские аванпосты и укрепления, так как при установлении в Канаде феодальной системы многим вельможам и туземному дворянству были розданы поместья как раз в тех местах, где это было выгодно в стратегическом отношении для колонии. Каждый помещик со своими вассалами, обученными владеть оружием, представлял собой военную силу, как в средние века; каждый фермер должен был по первому требованию сюзерена выступить в поход с оружием в руках. Поэтому-то старые офицеры Кариньякского полка и наиболее смелые из колонистов получили поселки вдоль линии реки Ришелье, текущей под прямым углом к реке Св. Лаврентия в направлении области могавков. Жители укреплений могли постоять за себя; но кучка путников, принужденная переходить из одного места в другое, подвергалась смертельной опасности. Правда, ирокезы не воевали с англичанами, но в настоящее время не стали бы церемониться, и американцы волей-неволей принуждены были разделить участь своих французских спутников.
Подымаясь по реке Св. Лаврентия, беглецы встретили немало лодок, плывших вниз по течению. То ехал в столицу офицер или чиновник из "Трех рек" или Монреаля, то индейцы или "лесные бродяги" везли груз звериных шкур для отправки в Европу. Несколько раз встречные делали попытку заговорить с беглецами, но те поспешно проплывали мимо, несмотря на все сигналы и оклики. С низовьев реки никто не перегонял их. Беглецы работали веслами с утра до ночи, а на время стоянок втаскивали челнок на берег и разводили костер из хвороста, так как в воздухе уже чувствовалось приближение зимы.
Не одни только обитатели этой страны с их жилищами удивляли молодую француженку, просиживавшую целыми днями на корме. Муж и Амос Грин указывали ей на леса и на многое другое, что без этого ускользнуло бы от ее внимания. То из расселины дерева вдруг выглядывала пушистая морда енота; то под прибрежными кустами смело плыла выдра с белой рыбкой во рту. Вот дикая кошка кралась по сучку, устремив злые желтые глаза на белок, игравших на другом конце ветки; вот канадский дикобраз стремительно, с треском пролагал себе путь сквозь спутанную поросль желтых цветов смолистых кустарников и черники. Адель уже научилась различать крик трясогузки и трепет ее крыльев среди листвы, нежное щебетанье белой с черным стрепетки и протяжное мяуканье кошки-птицы(8). На лоне широкой голубой реки, среди чудного концерта природы, доносившегося с берегов, красоты умиравшего леса, горевшего всеми красками, какие могли только представляться воображению художника, Адель как бы ожила. Улыбка снова появилась на ее губах, румянец здоровья, какого не могла дать ей и Франция, играл теперь на ее щеках. Де Катина видел эту перемену, но она не радовала его... Он чувствовал гнетущий страх, зная, что природа создала эти леса раем, но люди превратили их в ад. Здесь, за красою этих вянущих листьев и чудных цветов, таится неописуемый роковой ужас. Часто ночью, лежа на ложе из сосновых веток у потухающего костра, он смотрел на укутанную в одеяло Адель, мирно спавшую рядом, и думал, какое право имел он подвергать ее страшным опасностям, решая наутро повернуть лодку к Квебеку и покорно склонить голову перед ожидавшей его судьбой. Но рассвет будил мысли об унижении, страшном возвращении на родину, разлуке, ожидавшей супругов на галерах или в тюрьме. Так намерения, продиктованные ночью, исчезали при свете дня.
На седьмой день они остановились в нескольких милях от устья реки Ришелье, где де Сорель выстроил громадное укрепление -- форт Ришелье. Отсюда было недалеко до латифундий вельможи, знакомого де Катина, на поддержку которого он рассчитывал. Они провели ночь на островке посреди реки и на заре только что принялись стаскивать свой челнок с песчаной отмели, где тот находился, как вдруг Эфраим Сэведж заворчал что-то себе под нос, указывая на реку.
Вверх по ней неслась большая лодка со всей быстротой, какую могли придать ей двенадцать весел. На корме виднелась темная фигура, наклонявшаяся в такт каждому взмаху весел, словно пожираемая стремлением придать лодке больше ходу. Ошибки нельзя было допустить даже на таком значительном расстоянии: это был фанатик монах, оставленный беглецами на острове.