-- Всякое повидал я на свете, но такое вижу впервые, -- сказал капитан Эфраим.
Внешность у незнакомца и в самом деле была необыкновенной, в чем наши герои убедились, подойдя поближе. Он принадлежал к тем, у кого нет возраста и чью национальность нипочем не определить: характерные черты настолько стерты, что лишены всякой специфичности. Веко на одном глазу свободно болталось, и можно было заметить отсутствие зрачка. Однако другой глаз поблескивал такой веселостью, таким дружелюбием, будто обладатель его был подлинным баловнем судьбы. Лицо его покрывали странные коричневые пятна, собственно, и придававшие ему пугающий вид, да и нос был разорван или разбит каким-то страшным ударом. Но, несмотря на все эти ужасающие подробности, в манере незнакомца держаться, в посадке головы, словно исторгавшей из себя уродство, подобно тому как сломанный цветок испускает последний аромат, чувствовалось столько достоинства, что и самый стойкий пуританин, старый моряк, испытал нечто вроде трепета.
-- Добрый вечер, дети мои, -- произнес незнакомец и, прежде чем подойти к беглецам, поудобнее подхватил свои картины. -- Полагаю, вы из форта. Только, уж вы меня простите, замечу, что в данный момент леса вовсе не безопасны для дам.
-- Мы направляемся в замок "Св. Мария" Шарлям де ла Ну, -- сказал де Катина, -- и рассчитываем вскорости найти там убежище. Но я просто потрясен, сэр, как с вами дурно обошлись!
-- А, вы заметили мои небольшие ранения! Что ж, они не умеют по-другому, эти бедняги! Озорные дети. Простодушные, но озорные. Нет, право же, и в самом деле забавно, что грешное наше тело подавляет дух. Вот я, например, исполнен всяческого желания двигаться дальше, но вынужден сесть на это бревно и перевести дух, и только потому, что какие-то негодники вырвали мне икры из ног.
-- Боже! Да будь они прокляты, дьяволы!
-- Ах! Но ведь они же не прокляты! Да и немилосердно было бы их проклинать. Люди они бедные, невежественные, и владыка тьмы пользуется этим. Они врезали мне в ноги порох и взорвали его, поэтому хожу я медленнее обычного, хотя особенно быстро я никогда не ходил. В Туре, когда я учился в школе, меня так и прозвали -- Тихоход. С тех пор я и в семинарии и повсюду таким и остался -- тихоходом.
-- Но, сэр, кто же вы тогда? -- удивился де Катина. -- И кто тот, что поступил с вами столь подло?
-- О, я очень простой человек. Я -- Игнатиус Морат, иезуит. Что же до тех, кто обошелся со мной излишне грубовато, -- что ж, если вас посылают работать среди ирокезов, вы должны знать, на что идете. Нет, я не жалуюсь. Еще чего! Ко мне отнеслись еще довольно мягко, не то что к отцу Йогезу и отцу Бребёфу, да и ко многим другим, кого мне следовало бы упомянуть. В иные моменты, правда, и я подумывал, а не суждена ли мне планида мученичества, особенно когда они решили, что у меня чересчур мала тонзура, и предпочли расширить ее таким вот незамысловатым способом. Но, полагаю, я не заслужил мученичества -- а я и в самом деле его не заслужил, -- и дело ограничилось незначительными повреждениями.
-- И куда же вы сейчас направляетесь? -- спросил Амос, все время слушавший незнакомца с непроходящим изумлением.