-- Эх, каждый индейский мальчишка скажет вам это, -- нетерпеливо ответил дю Лю. -- Ирокезы во время войны ничего бесцельно не делают. Они умышленно показывают нам этот дым. Будь все их боевые отряды на той стороне, это было бы бесполезно. Очевидно, храбрейшие из них уже переплыли реку. А с севера они не могли этого проделать, так как их заметили бы из форта. Вывод: они переправились на юге.
Амос одобрительно кивнул головой.
-- Это в обычаях индейцев, -- подтвердил он. -- Ручаюсь, что он прав.
-- Так они могут уже быть в лесах вокруг нас. Нам может угрожать опасность! -- воскликнул де ла Дю Лю утвердительно мотнул головой и зажег трубку.
Де Катина окинул взглядом громадные стволы деревьев, увядшую листву, мягкую траву под ногами с перекрещивавшимися вечерними тенями. Как трудно было вообразить, что за этой красотой таилась опасность, и еще такая страшная и грозная, что могла напугать и одинокого мужчину, а тем более того, с кем рядом шла любимая женщина. Глубокий вздох облегчения вырвался из груди де Катина, когда на большой поляне мелькнул частокол с возвышавшимся за ним высоким каменным домом. Вдоль изгороди тянулись в линию около дюжины маленьких домиков, крытых кедровым гонтом, с крышами, загибавшимися вверх наподобие нормандских; здесь, под защитою господского замка, обитали вассалы -- странный обломок феодальной системы в сердце американских лесов. Подойдя ближе к воротам, путники различили громадный деревянный щит с нарисованным на нем гербом: по серебряному полю две полосы под углом между тремя красными значками. Из бойниц на каждом углу выглядывали маленькие медные пушки. Едва они вошли в ворота, как сторож запер их изнутри, заложив огромной поперечиной. Небольшая кучка мужчин, женщин и детей столпилась у крыльца замка, где на высоком кресле восседал какой-то старик.
-- Вы знаете моего отца, -- сказал, пожимая плечами, молодой человек. -- Он воображает, что будто никогда не покидал своего нормандского замка и продолжает быть французским помещиком и вельможей древнейшей крови. Сейчас он принимает дань и ежегодную присягу от своих вассалов и счел бы неприличным прервать эту торжественную церемонию даже ради самого губернатора. Если вам интересно понаблюдать эту церемонию, то отойдите сюда и дождитесь конца. Вас же, мадам, я сейчас провожу к моей матери, если вы соблаговолите последовать за мной.
Зрелище, по крайней мере для американцев, было совершенно необычным. Перед крыльцом тройным полукругом стояли мужчины, женщины и дети; первые -- грубые и загорелые, вторые -- простые на вид, чисто одетые, с белыми чепчиками на голове, и, наконец, третьи, дети -- с разинутыми ртами и вытаращенными глазами, необычайно присмиревшие при виде благоговейного почтения старших. Среди них на высоком резном стуле прямо и неподвижно восседал очень пожилой человек с чрезвычайно торжественным выражением лица. Это был красивый мужчина, высокий, широкоплечий, с резкими, крупными чертами чисто выбритого лица, глубокими морщинами, большим носом, напоминавшим клюв, и густыми щетинистыми бровями, подымавшимися дугообразно почти к краю громадного парика, пышного и длинного, как носили во Франции в дни его молодости. На парик была надета белая шляпа с красным пером, грациозно вздернутая с одного бока, а сам мужчина был одет в камзол из коричневого сукна, отделанный серебром на воротнике и на рукавах, очень изящный, хотя довольно поношенный и, очевидно, не раз бывавший в починке. Камзол, черные бархатные штаны до колен и высокие, хорошо начищенные сапоги -- все это, вместе взятое, составляло такой костюм, какого де Катина никогда прежде не видывал в диких дебрях Канады.
Из толпы вышел неуклюжий земледелец и, стал на колени на маленький коврик, вложил свои руки в руки вельможи.
-- Господин де Сен-Мари, господин де Сен-Мари, господин де Сен-Мари, -- произнес он подряд три раза. -- Приношу вам по долгу присягу на верность за мой леп Хабер, которым владею в качестве вассала вашей милости.
-- Будь верен, сын мой. Будь храбр и верен, -торжественно проговорил старый вельможа и внезапно прибавил совсем другим тоном: -- Какого черта тащит там твоя дочь?