-- О, ее духовник пробыл с нею все утро; беседы его очень, очень хороши, но такие грустные. Мы всегда бываем печальны после ухода г-на Годе. Но я и забыла, что вы гугенот, не имеющий понятия о духовниках.
-- Я не занимаюсь этими распрями и предоставляю право Сорбонне и Женеве оспаривать друг друга. Но, вы знаете, каждый должен стоять за своих.
-- Ах, если бы вы только поговорили с мадам де Ментенон. Она сейчас обратила бы вас на путь истинный.
-- Я предпочитаю говорить с м-ль Нанон, но если...
-- О!
Раздалось легкое восклицание, шелест темной одежды, и субретка исчезла в одном из боковых переходов.
В длинном освещенном коридоре показалась фигура величественной, красивой дамы, высокая, грациозная и до чрезвычайности надменная. Она словно плыла лебединой поступью. На даме были роскошный лиф из золотой парчи и юбка серого шелка, отделанная золотистыми с серебром кружевами. Косынка из дорогого генуэзского вязанья прикрывала наполовину ее красивую шею. Спереди она застегивалась кистью жемчуга; нить перла, каждое зерно которой равнялось годовому доходу какого-нибудь буржуа, красовалась в ее роскошных волосах. Дама была, правда, уже не первой молодости, но чудная линия ее фигуры, свежий, чистый цвет лица, блеск глаз-незабудок, опушенных густыми ресницами, -- при правильных чертах все это давало ей право считаться первой красавицей и в то же время прослыть за злой язычок самой опасной женщиной Франции. Вся осанка, поворот изящной гордой головки, прекрасно посаженной на белой шее, были так обаятельны, что чувство восторга взяло верх над страхами молодого офицера и, отдавая честь, он с трудом удерживал требуемый обстоятельствами вид непоколебимой твердыни.
-- А, это капитан де Катина, -- произнесла г-жа де Монтеспань с улыбкой, которой капитан предпочел бы самую кислую мину.
-- Ваш покорный слуга, маркиза.
-- Я очень рада, что нахожу здесь друга, ведь утром произошла какая-то курьезная ошибка.