Де Катина действительно устал до последней степени. Амос Грин и капитан, завернувшись в свои одеяла, уже спали под защитой ограды. Офицер побежал наверх, бросил несколько слов утешения дрожащей Адели, затем кинулся на кровать и заснул мертвым сном без видений, сном изнеможенного человека. Когда новый взрыв пальбы из лесу разбудил его, солнце спустилось уже достаточно низко и тонкие вечерние тона окрасили голые стены комнаты. Он вскочил с кровати, схватил мушкет и бросился вниз. Защитники собрались у бойниц, а дю Лю, де ла Ну и Амос Грин озабоченно шептались между собою. Мимоходом он заметил, что Онега, тихо причитая, все в том же положении сидит над трупом сына.
-- Что случилось? Разве они наступают? -- быстро спросил он.
-- Негодяи задумали какую-то чертовщину, -- произнес дю Лю, выглядывая из-за угла амбразуры. -- Они собираются толпой на восточной стороне, а стреляют с юга. Индейцы обычно не нападают на открытом месте, но если у них появится боязнь, что к нам подойдет помощь из форта, они отважатся и на это.
-- Лес впереди кишит ими, -- заметил Амос. -- Они хлопочут под кустами, словно бобры.
-- Может быть, они намерены напасть с этой стороны под прикрытием стрельбы с флангов.
-- Я так и думаю! -- вскричал де ла Ну. -- Принесите поскорее все лишние ружья, и собрать сюда всех людей, оставив по пяти с каждой стороны.
Едва он успел произнести эти слова, как из лесу раздался пронзительный призывный боевой клич и в одно мгновение на открытое пространство высыпала целая куча воинов, они направлялись к ограде, визжа, прыгая и размахивая в воздухе ружьями и томагавками. И в кошмарном сне не могли пригрезиться такие ужасные фигуры, как эти индейцы с их раскрашенными яркими полосами лицами, с развевающимися чубами, размахивающими в воздухе руками, открытыми ртами, конвульсивно извивающимися телами. Некоторые из передних несли челноки и, подбежав к ограде, подставляя их стоймя, лезли по ним, словно по лестницам. Другие стреляли сквозь бойницы так, что дула их мушкетов ударялись о дула ружей противников; третьи вскарабкивались на верх ограды, бесстрашно спрыгивая внутрь двора. Канадцы ожесточенно сопротивлялись, как люди, не ожидающие пощады. Они стреляли, еле успевая заряжать ружья, и, поворотив мушкеты дулом к себе, бешено колотили прикладами по каждой красной башке, показывавшейся над оградой. Во дворе стоял невообразимый шум: возгласы и крики французов, завывание дикарей, вопли ужаса испуганных женщин -- все это сливалось в один ужасный дикий гам, среди которого возвышался только голос старого вельможи, умолявшего своих оброчных держаться стойко. С рапирой в руке, без шляпы, со сбившимся на сторону париком, забыв свои жеманные манеры, старый воин был тем же, как некогда при Рокруа, и вместе с дю Лю, Амосом Грином, де Катина и Эфраимом Сэведжем оказывался везде впереди своих воинов. Они
бились отчаянно, ружья их и приклады одерживали верх над томагавками, так что хотя пятьдесят ирокезов сразу попали за ограду, но они были большей частью мгновенно искрошены и перебиты, а остальные из них бежали обратно. Но внезапно новый поток полился с южной стороны, лишенной защитников. Дю Лю сразу увидел, что двор потерян и остается только одно средство спасти дом.
-- Задержите их на минуту! -- крикнул он и, подбежав к медной пушке, ударил огниво, и кремень выпалил прямо в толпу дикарей. Затем, когда они на миг попятились, дю Лю, сунув гвоздь в запальное отверстие, вбил его ударом приклада. Кинувшись в противоположную сторону двора, он заклепал пушку с другой стороны и затем только бросился к входной двери, куда нападающие оттеснили остатки гарнизона. Канадцы кинулись в дом, захлопнув с силой за собой массивную дверь и сломав ногу первому индейцу, попытавшемуся последовать за ними. Таким образом, они могли теперь передохнуть немного и обдумать, как поступить дальше.