Он слегка передернул плечами, словно сомневаясь, чтобы из этого вышло что-нибудь путное.
-- Нет, -- сообразил де Катина, которому вдруг пришла в голову счастливая мысль. -- Я обвиняю их в том, что они, бросив алебарды во время пребывания на часах, явились передо мной в грязных и растерзанных мундирах;
-- Так будет лучше, -- заметил сержант с вольностью старого служаки. -- Гром и молния! Вы осрамили всю гвардию. Вот посидите часок на деревянной лошади с мушкетами, привязанными к каждой ноге, так твердо запомните, что алебарды должны быть в руках у солдат, а не валяться на королевской лужайке. Взять их. Слушай. Направо кругом. Марш!
И маленький отряд гвардейцев удалился в сопровождении сержанта.
Гугенот молча, с хмурым видом стоял в стороне, ничем не выражая радости при неожиданно счастливом для него исходе дела; но когда солдаты ушли, он и молодой офицер быстро подошли друг к другу.
-- Амори, я не надеялся: видеть тебя.
-- Как и я, дядя. Скажите, пожалуйста, что привело вас в Версаль?
-- Содеянная надо мной несправедливость, Амори. Рука нечестивых тяготеет над нами, и к кому же обратиться за защитой, как не к королю?
Молодой офицер покачал головой.
-- У короля доброе сердце, -- проговорил де Катина. -- Но он глядит на мир только через очки, надетые ему камарильей. Вам нечего рассчитывать на него.