Голос был тверд, но нежен и музыкален.
Де Катина, повинуясь приказанию, вошел в комнату небольшого размера, немногим лучше по убранству, чем та, которая полагалась ему. Но, несмотря на простоту, все здесь отличалось безукоризненной чистотой, обнаруживая изящный вкус обитавшей в комнате женщины. Мебель, обтянутая тисненой кожей, ковер, картины на сюжеты из Священного писания, замечательно художественно исполненные, простые, но изящные занавеси -- все это производило впечатление какой-то церковности, полуженственности, в общем, чего-то мистически умиротворяющего. Мягкий свет, высокая белая статуя пресвятой девы в нише под балдахином, с горящей перед ней и распространяющей благовоние красноватой лампадой, деревянный аналойчик и с золотым образом молитвенник придавали комнате скорее вид молельни, чем будуара очаровательной женщины.
По обеим сторонам камина стояло по небольшому креслу, обтянутому зеленой материей: одно для мадам, другое для короля. На маленьком треногом стуле между ними помещалась рабочая корзина с вышиванием по канве. Когда молодой офицер вошел в комнату, хозяйка сидела в кресле, подальше от двери, спиной к свету. Она любила сидеть так, хотя немногие из женщин ее возраста способны были бы не испугаться лучей солнца; но де Ментенон благодаря здоровой и деятельной жизни сохранила и чистоту кожи и нежность лица, которым могла бы позавидовать любая юная придворная красавица. Она обладала грациозной, царственной фигурой; жесты и позы мадам были полны природного достоинства, а голос, как уже заметил де Катина ранее, звучал крайне нежно и мелодично. Ее лицо было скорее красиво, чем привлекательно, напоминая статую с широким белым лбом, твердым, изящно очерченным ртом и большими ясными серыми глазами, обычно серьезными и спокойными, но способными отражать малейшее движение души, от веселого блеска насмешки до вспышки гнева. Но возвышенное настроение было преобладающим выражением этого лица, благодаря чему де Ментенон являлась полным контрастом своей сопернице, на прекрасном лице которой отражалась всякая мимолетная чувственность. Правда, остроумием и колкостью языка де Монтеспань превосходила ее, но здравый смысл и более глубокая натура последней должны были одержать в конце концов верх. Де Катина не имел времени замечать все подробности. Он только ощущал присутствие очень красивой женщины, ее большие задумчивые глаза, устремленные на него, словно читающие мысли так, как никто еще до сих пор.
-- Мне кажется, я уже видела вас, мсье.
-- Да, мадам, я имел счастье раза два сопровождать вас, хотя и не удостоился чести разговаривать с вами.
-- Я веду столь тихую и уединенную жизнь, что, по-видимому, мне неизвестны многие из лучших и достойнейших людей двора. Проклятием такого рода обстановки является то, что все дурное резко бросается в глаза и невозможно не обратить на него внимания, в то время как все хорошее прячется благодаря присущей ему скромности так, что иногда перестаешь даже верить в его существование. Вы военный, мсье?
-- Да, мадам. Я служил в Нидерландах, на Рейне и в Канаде.
-- В Канаде? Что может быть лучше для женщины, чем состоять членом чудесного братства, основанного в Монреале св. Марией Причастницей и праведной Жанной Ле Бер. Еще на днях мне рассказывал о них отец Годэ. Как радостно принадлежать к корпорации и от святого дела обращения язычников переходить к еще более драгоценной обязанности: ухаживать за больными воинами Господа, пострадавшими в битве с сатаной.
Де Катина хорошо была известна ужасная жизнь этих сестер, с угрозой постоянной нищеты, голода и скальпирования, а потому было странно слышать, что дама, у ног которой лежали все блага мира, с завистью говорит об их участи.
-- Они очень хорошие женщины, -- коротко проговорил он, вспоминая предупреждения м-ль Нанон и боясь затронуть опасную тему разговора.