- А у вас, должно быть, тоже обычай, - сурово ответил я, - загораживать двери спальни в то время, когда вы находитесь в доме честного человека? Чего вы боялись, хотел бы я знать? Зачем вам понадобились такие предосторожности?
- Экая горячка! - пробурчал Саксон, снова опускаясь на подушку и закрываясь одеялом. - Немцы назвали бы вас ofeuerkopf", или, ещё лучше, "follkopf", что в буквальном переводе означает "глупая голова". Я слышал, что ваш отец был в молодых годах сильный и горячий человек. Полагаю, что и вы от своего родителя не отстанете. Знайте же, юноша, что лицо, имеющее при себе важные документы, documenta, preciosa sed perictlosa, должно принимать все меры предосторожности. Нельзя подчиняться случаю. Вы правильно сказали, что я нахожусь в доме честного человека, но разве я могу предвидеть будущее? А вдруг на ваш дом будет учинено ночью нападение? Да, в таких делах, молодой человек... Впрочем, что тут толковать! Я сказал достаточно, а теперь я буду вставать и через несколько минут сойду вниз.
- Ваша одежда высохла, и я её вам сейчас подам, - сказал я.
- Не хлопочите, пожалуйста, молодой человек, - ответил он. - Я не имею ничего против той пары платья, которую мне одолжил ваш батюшка. Конечно, я имел в своей жизни и лучшие костюмы, но теперь мне пригодится и одежда вашего батюшки. В дороге не наряжаются, а я теперь не при королевском дворе нахожусь.
Для меня было совершенно очевидно, что платье моего отца во всех отношениях было лучше, чем то, в котором к нам явился наш гость. Но разговаривать с Саксоном не приходилось. Он зарылся головой в одеяло и не обнаруживал никакого желания продолжать со мной разговор. Мне не оставалось ничего более как сойти вниз.
Отец хлопотал, приделывая новую пряжку к портупее, а мать и служанка приготовляли завтрак.
- Выйдем-ка со мной на двор, Михей, - сказал мне отец, - мне нужно сказать тебе слово.
Работа ещё не начиналась, и двор был пуст. Утро было прекрасное, солнечное. Мы уселись на низкий каменный помост, на котором готовится кожа для дубления.
- Сегодня утром я пробовал руку, упражнялся саблей, - начал мой отец. - Удары я наношу по-прежнему хорошо, но защита уже не та. Руки перестали быть гибкими. При случае, конечно, и моё теперешнее искусство сойдёт, но - увы! - я уже не тот боец, что прежде. Ах, Михей, ведь я командовал левым флангом лучшего конного полка, какой только когда-нибудь был в Англии! Однако роптать не стану: Бог дал, Бог и взял. Я стар, и вместо меня мой сын возьмёт мой меч и станет сражаться за то же дело, за которое сражался и я. Пойдёшь ли ты на моё место, Михей?
- Пойду ли? Но куда идти? - спросил я.