Внезапный возглас: «На помощь! На помощь! Убьют!» прервал его речь. С ужасом я узнал голос моего друга и выбежал, как безумный, на площадку. Крики, перешедшие в хриплый стон, неслись из комнаты, в которую мы заходили раньше. Я влетел сначала в нее, а потом в смежную уборную. Оба Кённингэма навалились на лежавшего на полу Холмса. Младший душил его за горло обеими руками, а старший, казалось, старался вывихнуть ему кисть руки. В одно мгновение мы трое оторвали их от Холмса, и он с трудом поднялся на ноги, весь бледный и сильно измученный.
— Арестуйте этих людей, инспектор! — задыхаясь, проговорил он.
— По обвинению в чем?
— В убийстве кучера Вильяма Кирвана.
Инспектор оглядывался вокруг в полном недоумении.
— О, м-р Холмс! — наконец, проговорил он, — я уверен, что вы вовсе не…
— Замолчите и взгляните на их лица! — отрывисто сказал Холмс.
Никогда в жизни не приходилось мне видеть на человеческом лице более полного выражения сознания вины. Старик казался совершенно пораженным; его лицо с резко очерченными чертами приняло тяжелое, угрюмое выражение. Сын же, напротив, утратил все свое изящество; ярость опасного дикого зверя засверкала в его темных глазах и исказила красивое лицо. Инспектор ничего не сказал, но подошел к двери и свистнул в свисток. На зов явились два констэбля.
— Не могу поступить иначе, м-р Кённингэм, — сказал он. — Надеюсь, что все это окажется нелепым недоразумением. А! Это что! Бросьте.
Он взмахнул рукой, и на пол упал револьвер, который навел молодой Кённингэм, собираясь застрелиться.