-- Я принимаю твой дар, монах, хотя хорошо знаю, почему даешь его мне, -- сказал он. -- Во всяком случае, благодарю тебя. На свете есть только две вещи, которые мне всегда страстно хотелось иметь и которые я не мог приобрести при моем тощем кошельке. Одна из них -- благородная лошадь, такая лошадь, которой должен управлять сын моего отца, а эта именно та, которую я выбрал бы предпочтительно перед всеми остальными, так как для того, чтобы овладеть ею, нужно совершить подвиг и с нею можно достичь почестей. Как зовут лошадь?

-- Ее зовут Поммерс, -- ответил Элвард. -- Предупреждаю вас, молодой сэр, что на ней нельзя ездить. Многие пробовали сесть на эту лошадь, и счастлив тот, кто отделался только сломанным ребром.

-- Благодарю за предупреждение, -- сказал Найгель. -- Теперь я ясно вижу, что она именно та лошадь, за которой я готов был бы отправиться на край света. Я подходящий человек для тебя, Поммерс, а ты -- лошадь, предназначенная для меня, и сегодня же вечером ты признаешь это, или мне никогда больше не придется ездить верхом. Мы с тобой померимся, Поммерс, и дай Бог тебе больше сил, потому что чем славнее будет борьба, тем больше будет и славы.

Говоря это, молодой сквайр взобрался на верхушку стены и стоял там раскачиваясь, настоящее воплощение грации, смелости и благородства, со свесившейся уздой в одной руке и с хлыстом в другой. Лошадь, свирепо фыркая, сейчас же устремилась на него и оскалила белые зубы; но новый тяжелый удар хлыста заставил ее покачнуться; в то же мгновение Найгель, смерив уверенным взглядом расстояние и наклонясь вперед всем гибким телом, прыгнул и сел верхом на широкую спину рыжей лошади. Одну минуту он с трудом удержался на ней: у него не было ни седла, ни шпор, а животное прыгало и становилось на дыбы, как бешеное. Ноги Найгеля охватили вздымающиеся бока лошади, словно стальные обручи; левая рука его глубоко зарылась в рыжую гриву. Никогда еще скучная, монотонная жизнь смиренных уэверлийских монахов не нарушалась такой страшной сценой. Рыжая лошадь, прыгавшая то вправо, то влево, то опускавшая свою косматую злую голову между передними ногами, то вздымавшая ее с раздутыми от гнева красными ноздрями и гневными глазами, казалась чем-то ужасным, но прекрасным. Однако гибкая фигура на ее спине, качавшаяся при каждом движении, как тростник при ветре, со спокойным, неумолимым лицом и глазами, блестевшими от восторга борьбы, удерживала свое место властелина, несмотря на все усилия свирепого животного с железными мускулами. Громкий крик ужаса вырвался у монахов, когда в последнем усилии лошадь, становясь на дыбы все выше и выше, опрокинулась на всадника. Но он спокойно и быстро увернулся, прежде чем она упала, сдавил ее ногами, пока она каталась по земле, а когда она встала, Найгель ухватился за ее гриву и легко вскочил ей на спину. Даже суровый ключарь присоединился к радостным восклицаниям монахов, когда Поммерс, пораженная тем, что седок еще сидит у нее на спине, снова поскакала по полю.

Дикая лошадь пришла в еще большее бешенство. В суровом мраке ее непокорного сердца возникло яростное решение лишить жизни смелого ездока, хотя бы это грозило ей самой гибелью. Она оглянулась вокруг налитыми кровью горящими глазами, ища смерти. С трех сторон поле было обнесено высокой стеной с тяжелыми четырехфутовыми деревянными воротами. Но с четвертой находилось низкое серое здание без дверей и окон -- одна из ферм аббатства. Лошадь понеслась галопом, направляясь прямо к этой неровной тридцатифутовой стене. Пусть она погибнет сама, но зато, быть может, ей удастся лишить жизни этого человека, желающего властвовать над ней, никогда еще не признававшей над собою властелина.

Подобрав могучие бока, стуча копытами по траве, бешеная лошадь неслась все быстрее к стене, унося с собой седока. Не соскочит ли Найгель? Сделать это значило бы покориться воле животного, на котором он сидит. Он нашел лучший исход. Хладнокровно, быстро, решительно Найгель взял хлыст и повод в левую руку, которой он продолжал держать за гриву. Затем правой он сдернул с плеч короткую мантию и, наклонившись вдоль напряженно вздрагивавшей спины животного, набросил развевающуюся одежду на глаза лошади.

Результат оказался не слишком удачным, так как чуть не повлек за собой падение седока. Когда налитые кровью глаза, устремленные вдаль в ожидании смерти, очутились внезапно во мгле, изумленная лошадь остановилась на передних ногах так, что Найгель слетел ей на шею и едва удержался запутавшейся в гриве рукой. Прежде чем он принял прежнее положение, опасность уже прошла, потому что лошадь, потерпев вследствие такого странного происшествия неудачу в своем намерении, повернулась, дрожа всем телом, и стала яростно размахивать головой до тех пор, пока мантия не сползла у нее с глаз и холодный мрак исчез, уступив место обычному зрелищу залитой солнцем травы.

Но что за новое оскорбление нанесено ей? Что это за оскверняющий железный прут вложен ей в рот? Что за ремни раздражают ворочающуюся из стороны в стороны шею и что за тесьма опутала ее гриву? Прежде чем лошадь сбросила плащ, Найгель просунул уздечку между ее зубами и ловко надел ее. Слепая бешеная ярость снова закипела в сердце рыжей лошади при этом новом унижении, этой эмблеме рабства и позора. При прикосновении уздечки душа ее исполнилась негодования и угроз. Она ненавидела и место, где она находилась, и людей, и всех и все, что угрожало ее свободе. Ей хотелось навсегда отделаться от них, никогда не видеть их. Уйти бы ей в самые отдаленные края земли на большие равнины, где царствует свобода! Куда-нибудь на обширный горизонт, где она могла бы избавиться от оскверняющей уздечки и невыносимой власти человека.

Поммерс быстро повернулась и одним прыжком, похожим на прыжок оленя, перескочила через ворота в четыре фута. Шляпа слетела с головы Найгеля; его золотистые кудри развевались по воздуху, когда он взвился вместе с лошадью и снова опустился на землю. Всадник и лошадь очутились на заливном лугу; перед ними сверкал журчащий ручей в двадцать футов ширины, впадавший ниже в реку Уэй. Рыжая лошадь втянула бока и перелетела через него как стрела. Она скакнула из-за камня и перескочила через терновник на другой стороне ручья. Два камня до сих пор обозначают, откуда и куда она прыгнула; между ними добрых одиннадцать шагов. Могучая лошадь пробежала под свесившейся ветвью большого дуба на другой стороне, того самого, который показывают и теперь как границу владений аббатства. Она надеялась, что сук сорвет всадника, но Найгель лег ничком на ее высоко поднимающуюся спину и спрятал лицо в развевающейся гриве. Толстый сук сильно хлестнул его, но не заставил ни потерять присутствия духа, ни выпустить гриву лошади. То становясь на дыбы, то бросаясь вперед и брыкаясь, Поммерс пронеслась по молодой роще и вылетела на широкую равнину.

Тут началась та скачка, воспоминание о которой до сих пор живет среди низшего класса страны и составляет часть старой полузабытой серрийской баллады, из которой сохранились только несколько строф припева.