-- У него есть такое орудие, Найгель, что даже храбрейшие должны страшиться его. Отлучение, губящее душу человека, в руках церкви, и что можем мы противопоставить ему? Пожалуйста, Найгель, говори с ним вежливо.
-- Нет, дорогая леди. Исполнять ваши приказания -- мой долг и удовольствие, но я скорее умру, чем стану просить как милости то, чего мы можем требовать по праву. Никогда я не могу выглянуть вон из того окна без того, чтобы не увидеть склон горы и богатые луга, просеки и ложбины, долины и леса, которые были нашими с тех пор, как нормандский Вилльям дал их тому Лорину, который нес его щит при Санлаке. Теперь, хитростью и обманом, они отняты от нас, и многие из отпущенников богаче меня, но никогда никто не осмелится сказать, что я спас остатки своего состояния, склонив шею под их ярмо. Пусть монахи делают самое худшее, я или вынесу все, или стану бороться с ними изо всех сил.
Старуха вздохнула и покачала головой.
-- Ты говоришь, как истый Лорин, но я все же боюсь, что с нами случится какая-нибудь беда. Однако бросим этот разговор; все равно мы ничего не можем поделать. Где твоя цитра, Найгель? Не сыграешь ли ты мне и не споешь ли что-нибудь?
Дворянин того времени еле умел читать и писать, но он обыкновенно говорил на двух языках, играл, по крайней мере, на одном музыкальном инструменте и обладал множеством различных знаний, не знакомых нынешней культуре,-- от умения приручать соколов до тайн псовой охоты; он знал каждое животное, каждую птицу, знал, когда их нельзя трогать и когда время их стрелять. От природы Найгель обладал физической силой и отличался во всех проявлениях ее: он мог скакать на лошади без седла, попадал стрелой в бегущую лань, мог вскарабкаться на стену замка. Но музыка не давалась ему, и ему пришлось провести над ее изучением много часов тяжелой работы. Теперь он, по крайней мере, научился обращаться со струнами, но слух и голос у него были неважные, так что, может быть, и хорошо было, что только такая маленькая и к тому же такая пристрастная аудитория слушала норманно-французскую песню, которую он спел высоким металлическим голосом с большим чувством, но фальшивя и часто срываясь, покачивая в такт своей золотистой головой:
"Шпагу! Шпагу!
О, дайте мне шпагу!
Весь мир может быть покорен.
Пусть путь тяжел,
Пусть заперт вход --