Хлопотливый вечер был в старом Гилфорде. Леди Эрминтруда кроила и развешивала занавеси в зале и набивала буфеты вкусными вещами, привезенными Найгелем из Гилдфорда. Сквайр и оружейник сидели, наклонив головы над старой кольчугой с ее нашейником из блях, лежавшей у них на коленях. Старый Ват часто пожимал плечами, как человек, от которого требовали более, чем мог сделать обыкновенный смертный. Наконец при одном предложении сквайра он откинулся на спинку кресла и долго и громко хохотал в свою густую бороду. Леди Эрминтруда с мрачным неудовольствием смотрела на такую плебейскую веселость. Потом Ват вынул из мешка с инструментами тонкий резец и молоток и, продолжая усмехаться своим мыслям, стал пробивать дыру в центре стальной кольчуги.
VIII
КАК КОРОЛЬ ОХОТИЛСЯ С СОКОЛАМИ В КРУКСБЕРРИЙСКОМ ВЕРЕСКЕ
Король и его приближенные отделались от толпы, которая следовала за ними из Гилдфорда вдоль "пути пилигримов", и теперь, когда конные стрелки отогнали упорных зрителей, они спокойно ехали длинной, извивающейся процессией по темной, волнистой вересковой равнине.
Король ехал впереди; так как с ним были соколы, то он надеялся поохотиться. В то время Эдуард был высокий сильный человек в полном расцвете лет, страстный любитель охоты, горячий, изящный воин-рыцарь. К тому же он был и человек образованный, говоривший по-латыни, по-французски, по-немецки, по-испански и даже немного по-английски. Все это давно было известно, но только в последние годы он обнаружил другие, более грозные стороны своего характера -- беспредельное честолюбие, то и дело побуждавшее его овладеть троном соседа, и мудрую прозорливость в коммерческих делах, которая выразилась в переселении фламандских ткачей и в посеве семян того, что в продолжение многих лет составляло главный предмет английской промышленности. Все эти качества можно было прочесть на его лице. Лоб, оттененный пунцовой шапочкой, был широк и величествен. Взор карих глаз горяч и смел, подбородок начисто выбрит, а коротко подстриженные темные усы не скрывали рта --строгого, твердого, гордого и добродушного, но способного крепко сжаться в беспощадной ярости. Лицо его стало медного цвета от постоянного пребывания на воздухе -- на охоте или на войне. Он ехал на своем великолепном вороном коне беспечно и спокойно, как человек, выросший в седле. Черный цвет был, очевидно, его цветом, так как его бархатная одежда этого цвета плотно облегала подвижную мускулистую фигуру; золотой пояс и золотая вышивка на подоле одни только нарушали мрачность костюма. Со своей гордой и благородной осанкой, в простом, но богатом костюме, на великолепной лошади, он казался королем с головы до ног, Картина благородного человека на благородной лошади дополнялась благородным соколом с северных островов, который реял футах в двенадцати над головой короля в ожидании могущей представиться добычи. Другой сокол такой же породы сидел на запястье рукавицы главного сокольничего Раула, ехавшего сзади.
Справа от короля и немного позади ехал юноша лет двадцати, высокий, тонкий, смуглый, с благородными, орлиными чертами лица и смелыми проницательными глазами, которые загорались живостью и любовью, когда он взглядывал на короля. Он был одет в темно-красную одежду, расшитую золотом, а сбруя его белого коня отличалась великолепием, говорившим о положении ездока. Отпечаток серьезности и величия, лежавший на его лице, еще лишенном всякой растительности, показывал, что, несмотря на молодость, в руках его великие дела и что его мысли и интересы -- мысли и интересы государственного человека и воина. Тот великий день, когда он, еле вышедший из школьного возраста мальчик, вел авангард победоносной армии, которая сокрушила могущество Франции при Креси. оставил свой след на его лице. Но, несмотря на суровость, оно еще не носило отпечатка той свирепости, которая впоследствии сделала имя Черного Принца ужасом в пределах Франции. Ни малейшая тень жестокой болезни не отрезвляла еще его жизни, когда он легко и весело ехал по круксберийскому вереску.
Слева от короля и так близко, что легко можно было догадаться об их интимности, ехал человек приблизительно его лет с широким лицом, выдававшеюся челюстью и несколько приплюснутым носом -- часто наружными признаками сварливого характера. Цвет лица у него был багровый, голубые глаза несколько навыкате, и весь он казался полнокровным человеком холерического темперамента. Небольшой ростом, но массивно сложенный, он, очевидно, обладал страшной силой. Голос у него был очень мягкий и пришепетывал, когда он говорил; манеры спокойны и вежливы. В противоположность королю и принцу на нем были надеты легкие латы, сбоку висел меч, на луке седла виднелась палица. То был капитан королевской гвардии; за ним следовало около дюжины рыцарей в латах. На случай внезапной опасности, так обыкновенной в те беззаконные времена, Эдуард не мог иметь вблизи себя более храброго воина, чем знаменитый рыцарь Гэно, натурализировавшийся в Англии под именем сэра Уолтера Менни и пользовавшийся такой же репутацией рыцарской храбрости и благородной отваги, как сам Чандос. За рыцарями, которым запрещалось разъезжаться и которые всегда должны были следовать за королем, ехало от двадцати до тридцати конных стрелков и еще много рыцарей. Последние были не вооружены, но вели запасных лошадей, которые несли более тяжелые части их вооружения. Сокольничие, гонцы, пажи, телохранители и егеря, державшие на привязи своры собак, заканчивали длинное пестрое шествие, которое то поднималось, то опускалось по неровной дороге.
Много важных дел заботило тогда короля Эдуарда. В настоящее время с Францией был мир, но мир, нарушаемый с обеих сторон небольшими стычками, набегами, внезапными нападениями и засадами, так что ясно было, что этот мир скоро закончится открытой войной. Надо добыть денег, а это было нелегко, когда палата общин и так уже вотировала [Здесь -- проголосовать, принять решение. (Прим. ред.)] налог на десятую овцу и на десятый сноп. К тому же Черная Смерть [Чума. (Прим. ред.)] разорила страну; все пахотные земли превратились в пастбища; земледелец, насмехаясь над статутами [То есть законами. (Прим. ред.)], не хотел работать дешевле четырех пенсов в сутки, и все общество представляло собой какой-то хаос. В заключение шотландцы ворчали на границах, в наполовину покоренной Ирландии происходили волнения, а союзники во Фландрии и Брабанте требовали уплаты субсидий. Всего этого было слишком достаточно для того, чтобы заставить задуматься и победоносного монарха. Но в настоящую минуту Эдуард выбросил все из головы и был весел, словно мальчик в праздник. Он не думал ни о надоедливости флорентийских банкиров, ни о досадных условиях вестминстерских деловых людей. Он на воле, со своими соколами и не хочет ни говорить, ни думать ни о чем другом. Охотники пригибали вереск и кусты и громко кричали при виде вылетавших оттуда птиц.
-- Сорока! Сорока! -- крикнул один из сокольничих.
-- Нет, нет, она не стоит твоих когтей, моя темноокая царица,-- сказал король, взглядывая на большую птицу, которая порхала над головой в ожидании сигнального свистка.