У РЫЦАРЯ ДЕППЛИНА
Король побывал в Тилфорде и уехал. Замок стоял по-прежнему мрачным и безмолвным, но внутри его царили радость и довольство. В одну ночь все заботы и тревоги исчезли, как исчезает темная завеса, закрывающая солнце. Королевский казначей прислал щедрую сумму, и так любезно, что невозможно было отказаться от нее. Найгель снова поехал в Гилдфорд с мешком, полным золота у седла, и не один нищий, встретившийся ему по дороге, благословлял его имя. Прежде всего он отправился к золотых дел мастеру, купил обратно чашу, поднос и браслет и вместе с купцом посетовал о том, что благодаря какой-то несчастной случайности и причинам, понятным только людям, занимающимся торговлей, золото и золотые изделия настолько повысились в цене с прошлой недели, что Найгелю пришлось заплатить за свои вещи на пятьдесят золотых дороже, чем он продал их. Напрасно верный Элвард горячился и молил небо, чтобы наступил день, когда ему можно будет всадить стрелу в толстое брюхо купца,-- деньги пришлось уплатить. Затем Найгель поспешно направился к оружейнику Вату и купил те самые доспехи, которых так жаждала его душа. Он примерил их тут же. Ват и его подмастерья ходили вокруг него со шпиньками [Гвозди без шляпки. (Прим. ред.)] и клещами, загибая звенья, вгоняя шпиньки.
-- Ну, как вы находите, благородный сэр? -- крикнул Ват, надевая на голову Найгеля шлем и пристегивая к краю головного убора проволочную сетку, которая доходила до плеч. -- Клянусь Тубал-Каином, все это пригнано к вам, словно раковина к крабу. Лучшей брони не найти ни в Италии, ни в Испании.
Найгель стоял перед полированным щитом, служившим вместо зеркала, и оглядывался во все стороны, словно блестящая маленькая птица, оправляющая свои крылышки. Гладкие нагрудные латы, удивительные наручники, арматура для ног с искусно сделанными защитными дисками на коленях, локтях и плечах, красивые, подвижные железные рукавицы и наступенники, юбка кольчуги -- все радовало взор Найгеля, все казалось ему красивым. Он прыгал по комнате, чтобы показать свою легкость, затем выбежал на воздух, схватил рукой за луку седла Поммерс и сразу вскочил на коня при аплодисментах Вата и его подмастерья, стоявших в дверях дома. Затем он снова соскочил с лошади, вбежал в лавку и бросился на колени перед образом св. Девы на стене. Он помолился от всего сердца, чтобы никакая тень, никакое пятно не омрачили его души и чести, пока эти латы покрывают его тело, и чтобы Бог дал ему сил для благородных и богобоязненных целей. Странное обращение к религии мира, но в продолжение многих веков меч и вера поддерживали ДРУГ Друга и в омрачившемся мире идеальный рыцарь смутно, бессознательно, обращался к свету. "Benedict us dominus deus meus qui docet manus meas ad praelium et digitos meos ad bellum". В этих словах вылилась вся душа воина-рыцаря.
Доспехи положили на мула Вата, и Найгель поехал обратно в Тилфорд. Там он еще раз надел их для удовольствия леди Эрминтруды, которая всплескивала своими худыми руками и проливала слезы печали и радости -- печали при мысли, что она теряет внука, радости, что он так смело идет на войну. Что касается до ее будущего, то было решено, что присматривать за Тилфордом будет управляющий, а сама она переселится в королевский замок Виндзор, где вместе с другими почтенными дамами ее возраста и звания может провести закат своих дней в разговорах о давно забытых скандальных историях и в перешептывании о дедушках и бабушках окружавших их теперь молодых придворных. Найгель мог спокойно оставить ее там, отправляясь во Францию.
Но, прежде чем покинуть местность, в которой он прожил столько лет, Найгелю оставалось сделать еще один визит и предстояло еще одно прощание. В этот вечер он надел свою лучшую тунику -- из темно-пурпурного генуэзского бархата, шапочку с белоснежным пером и пояс из чеканного серебра. Сидя на величественной Поммерс с соколом на руке и мечом сбоку, он представлял из себя красивого, благородного и на редкость скромного молодого человека, равного которому трудно было найти. Он ехал прощаться только со старым рыцарем Депплина, но у рыцаря Депплина было две дочери, Эдит и Мэри. Эдит считалась самой красивой девушкой во всем околотке.
Сэр Джон Беттерсторн, рыцарь Депплина, получил это прозвание потому, что участвовал в той странной битве, за восемнадцать лет до описываемого нами времени, когда все могущество Шотландии было за одно мгновение уничтожено горстью искателей приключений и наемников, которые не шли под каким-либо знаменем, но сражались из-за своих личных споров. Их подвиги не сохранились на страницах истории, потому что не представляли достаточно интереса ни для одного народа. Но в данное время молва об этой славной битве разнеслась очень далеко, потому что в этот день, когда на поле сражения остался цвет Шотландии, свет в первый раз понял, что в войнах появился новый фактор и что английский стрелок с его здоровым мужеством и с умением с детства обращаться со своим оружием являлся силой, с которой приходилось считаться даже закованному в броню европейскому рыцарю. По возвращении из Шотландии сэр Джон стал главным егермейстером короля и прославился во всей Англии своими познаниями в области псовой охоты. Когда он слишком отяжелел для верховой езды, то поселился в своем старом, скромном, комфортабельном доме в Косфорде, на восточном склоне горы Хайндгэд. Здесь, с все более багровевшим лицом и седеющей бородой, он проводил закат своей жизни среди соколов и охотничьих собак, с неизменной фляжкой пряного вина под рукой и с вытянутыми на стуле распухшими ногами. Старые товарищи часто прерывали свой путь по трудной дороге из Лондона в Портсмут, чтобы навестить сэра Джона, а молодые люди из окрестностей собирались туда, чтобы послушать рассказы храброго рыцаря о прежних войнах или поучиться у него знанию лесов и охоты, в котором у него не было соперника.
Но, по правде сказать, не только старые рассказы и еще более старое вино рыцаря привлекали, как думал он, молодых людей в Косфорд, а скорее красивое лицо младшей его дочери и возвышенная душа и ум старшей. Никогда две такие различные ветви не вырастали на одном стволе. Обе были высоки ростом, величественны и грациозны. Но этим и ограничивалось сходство между ними. У Эдит волосы были цвета спелой пшеницы и голубые глаза; во всем ее существе было что-то привлекательное, задорное. Она любила болтать и весело смеялась, а ее улыбка одинаково сияла многим молодым джентльменам с Найгелем во главе,
Она играла всем на свете, как молодой котенок, но некоторые находили, что в ее бархатных лапках уже чувствуется присутствие коготков, У Мэри волосы были черны как ночь, лицо серьезное, некрасивое, со спокойными карими глазами, смело смотревшими на Божий свет из-под черных дугообразных бровей. Красивой ее нельзя было назвать, и когда ее прекрасная сестра обнимала ее и прижималась щекой к ее щеке (что она всегда делала при посторонних), красота одной и отсутствие красоты в другой бросались в глаза каждого еще сильнее вследствие контраста. Но встречались и такие люди, которые, глядя на ее странное лицо и на огонь, вспыхивавший по временам в глубине ее темных глаз, чувствовали, что в этой молчаливой женщине с гордой осанкой и величественной грацией есть что-то сильное, таинственное, имевшее для них гораздо более значения, чем все изящество и блеск ее сестры.
Таковы были косфордские дамы, к которым в этот вечер ехал Найгель Лорин в своем костюме из генуэзского бархата и с новым белым пером на шапочке.