Переводъ Н. Д. Облеухова.
Изданіе Д. П. Ефимова. Москва, Большая Дмитровка, домъ Бахрушиныхъ.
1904.
Многихъ драмъ свидѣтелями пришлось быть намъ съ Гольмсомъ, но ничего подобнаго первому появленію у насъ доктора Гёкстабля я не запомню. Появленіе этой почтенной особы, носившей титулъ члена академіи и доктора филологіи, было внезапно и поразительно. У этого господина было столько разныхъ званій и отличій, что они не могли умѣститься на одной визитной карточкѣ. Послѣдняя оказывалась черезчуръ тѣсной и мало помѣстительной.
Онъ вошелъ въ нашу пріемную на Бекеровской улицѣ важный, торжественный, недоступный. Онъ точно олицетворялъ чувство собственнаго достоинства и солидность. Но что изъ этого всего вышло? Едва затворивъ за собой дверь, онъ зашатался, судорожно ухватился за край стола и вдругъ шлепнулся на полъ. Мы съ удивленіемъ и испугомъ созерцали это зрѣлище. Почтенный человѣкъ лежалъ недвижимый, безъ сознанія на медвѣжьей шкурѣ около камина.
Передъ нами претерпѣло крушеніе судно весьма и весьма большого калибра, оно, конечно, стало жертвой какой-нибудь ужасной бури, которыя то и дѣло бушуютъ въ морѣ жизни. Гольмсъ поспѣшилъ схватить подушку и бросился къ упавшему въ обморокъ человѣку. Мы подложили ему подушку подъ голову и влили въ ротъ нѣсколько капель водки. Мясистое бѣлое лицо нашего посѣтителя носило слѣды изнуренія и безпокойствія, мѣшки подъ глазами пріобрѣли,-- очевидно послѣ нѣсколькихъ безсонныхъ ночей,-- свинцовый цвѣтъ, губы были страдальчески сжаты, а подбородокъ, нѣсколько дней небритый, былъ покрытъ щетиной. Воротничокъ рубашки также носилъ слѣды пребыванія въ вагонѣ, волосы были растрепаны и спутаны. Видно было, что передъ нами находится человѣкъ, вынесшій много непріятностей.
-- Что это значитъ, Ватсонъ?-- спросилъ Гольмсъ.
-- Полное истощеніе,-- отвѣтилъ я,-- истощеніе это является результатомъ голода и усталости.
Я пощупалъ пульсъ. Онъ бился еле замѣтно.
Гольмсъ запустилъ руку въ карманъ нашего посѣтителя и произнесъ: