Много раз я обдумывал эти факты, стараясь найти объяснение, которое не противоречило бы ни одному из них и которое могло бы стать исходной точкой, что, по мнению моего бедного друга, должно быть первым условием дальнейшего расследования. Однако, должен сознаться, мои попытки имели мало успеха.
Однажды вечером я шел по Парковой улице и около шести часов очутился на углу Оксфордской улицы. Перед домом, который я хотел осмотреть, стояла большая толпа зевак, глазевших на одно из окон дома. Стройный худощавый человек в синих очках, сильно смахивающий на переодетого сыщика, высказывал свое мнение по поводу случившегося, остальные слушали его, обступив со всех сторон. Я протиснулся ближе к оратору, но его выводы показались мне настолько нелепыми, что я тотчас же отошел разочарованный. При этом я толкнул какого-то пожилого человека, стоявшего позади меня, и несколько книг, бывших у него под мышкой, рассыпались по мостовой. Я быстро помог ему поднять их, но все-таки успел мельком прочитать странное заглавие одной из них: "Происхождение поклонения деревьям". Из этого я вывел заключение, что это какой-нибудь бедный библиофил, собирающий ради заработка или из любви к коллекционированию старые книги. Я пробормотал какое-то извинение, но книги, с которыми я, к несчастью, так неосторожно обошелся, представляли очевидно для их владельца огромную ценность, потому что он проворчал что-то себе под нос, презрительно повернувшись ко мне спиной, и я видел, как его сгорбленная фигура и седые бакенбарды исчезли в толпе.
Мои наблюдения за домом No 427 по Парковой улице мало способствовали разъяснению интересовавшей меня задачи. Дом был отделен от улицы низкой стеной с решеткой, высотой около пяти футов. Следовательно, легко можно было перелезть в сад, но окно было совершенно недоступно, так как около него не было ни водосточной трубы, ни чего-либо другого, что дало бы возможность самому искусному гимнасту добраться до него. Разочарованный больше прежнего, я повернул свои стопы обратно в Кенсингтон.
Не прошло и пяти минут после моего возвращения, как в кабинет вошла служанка и доложила, что кто-то желает меня видеть. К моему удивлению, это был не кто иной, как мой удивительный библиофил. Его остроконечное, худощавое лицо было обрамлено седыми волосами; под мышкой он держал не меньше дюжины своих драгоценных томов.
-- Вы удивлены, сэр, что видите меня здесь? -- сказал он странным, хриплым голосом.
Я кивнул утвердительно головой.
-- Видите ли, -- продолжал он, -- когда я случайно, ковыляя за вами, заметил, что вы вошли в этот дом, то, как порядочный человек, сказал себе: "ты сейчас же пойдешь к этому вежливому господину, скажешь ему, что если и был несколько груб, то без всякого злого умысла, и поблагодаришь его за любезность, с которой он поднял книги".
-- Вы придаете слишком большое значение таким пустякам, -- отвечал я. -- Позвольте спросить, откуда вы меня знаете?
-- Осмелюсь сказать, что я ваш сосед, моя маленькая книжная лавка находится на углу Церковной улицы, и вы окажете мне большую честь, если когда-нибудь посетите меня. У меня имеются книги: "Птицы Англии", "Катулл", "Священная война", все произведения, из которых каждое представляет собой большую ценность. Пятью такими томами вы могли бы заполнить этот пробел на второй полке вашего книжного шкафа, а то она имеет некрасивый вид, не правда ли?
Я повернулся, чтобы посмотреть на полку. Когда я принял прежнее положение, напротив меня у письменного стола стоял с улыбающейся физиономией Шерлок Холмс. Я вскочил, вытаращив на него свои глаза, и, простояв так две-три секунды, в первый и, по-видимому, в последний раз в жизни лишился чувств. Я помню только, как какой-то туман застлал мои глаза, а когда очнулся, то почувствовал, что воротник у меня расстегнут, а на губах остался запах водки. Холмс стоял, нагнувшись над моим стулом, с фляжкой в руке.