Затем толпа, колыхаясь, медленно двинулась со своей ношей на плечах к выходу. На улице творилось тоже нечто невообразимое. Там ожидало до ста тысяч народу. Толпа занимала сплошь все пространство между гостиницей Ленгхем и Оксфорд-Цирком. Ошеломляющий гром аплодисментов раздался с появлением над головами толпы четырех неустрашимых героев, освещенных светом электрических ламп. Густая толпа двинулась, запрудив всю улицу, по направлению от Реджент-Стрит через Пэлль-Мэлль, Сент-Джэмскую улицу к Пикадилли. Все движение в центре Лондона приостановилось. Зарегистрирована масса столкновений между демонстрантами -- с одной стороны, полицейскими и шоферами -- с другой. Лишь около полуночи толпа доставила путешественников к подъезду жилища лорда Рокстона, в квартале Альбани, исполнив при этом хором заздравный британский гимн. Так закончился один из самых замечательных дней Лондона".
Мой друг Мак-Дона до сих пор совершенно верно передавал все события, хотя отчасти и приукрасил их. Что же касается меня, то мы нисколько не удивились всему происшедшему на заседании. Быть может, читатель припомнит мою встречу с лордом Рокстоном, одевшимся в своеобразный оборонительный кринолин с целью добыть для Чалленджера экземпляр "чертова цыпленка", как он называл птеродактиля. Упоминал я также о тех трудностях, которые нам причинил при спуске профессорский багаж. Я бы мог также добавить, что и в течение всего обратного путешествия мы немало повозились с этим грязным спутником, исключительно питающимся дохлой рыбой. Я до сих пор не распространялся на эту тему по просьбе Чалленджера, желавшего сохранить в тайне свое сокровище с тем, чтобы в последнюю минуту представить его в качестве неопровержимого доказательства и тем уничтожить своих врагов.
Теперь еще несколько слов о дальнейшей судьбе лондонского птеродактиля. Ничего достоверного о нем неизвестно, но говорили, что его видели сидящим в течение нескольких часов на краю крыши Queen's Hall две кумушки. Перепуганные женщины приняли его за черта. На следующий день в хронике появилась заметка о предании суду бежавшего с поста часового Милеса, охранявшего здание Мальборук-гауз. Во время допроса бедняга напрасно старался убедить судей в том, что он бросил свое ружье и побежал только потому, что внезапно над его головой появился сам дьявол. И вот последнее известие: утром через день команда датского парохода "Фрисланд", отошедшего уже с десять миль от берега Кап-Старт-Пойнта, заметила летящее над морем в юго-западном направлении невиданное существо, напоминавшее, по словам моряков, нечто среднее между крылатой козой и громадной летучей мышью. Если только чудовище последовало природному инстинкту и полетело через Атлантический океан к себе на родину, то весьма вероятно, что последний европейский птеродактиль погиб где-нибудь в морской пучине.
А Глэдис, -- о, моя Глэдис, -- именем которой я назвал озеро, ставшее теперь снова Центральным? Ее имя никогда не станет бессмертным! Как это я раньше не заметил в ней черствости? Разве нельзя было понять уже тогда, когда по одному ее знаку я рад был броситься в огонь и в воду, что ее любовь ничтожна, если она не боится толкнуть человека на опасность и даже смерть? Нередко зарождались во мне подобные мысли, но, вспомнив ее прекрасное лицо, я прогонял их, я обвинял себя -- не ищу ли я в этом поддержки своему эгоизму и малодушию. Любила ли она героизм в чистом его виде? Или же ее прельщала одна слава, доставшаяся ей без усилий и жертв с ее стороны? Или же я теперь мудрствую, когда уже поздно? Это был для меня страшный удар. В первую минуту я совершенно ошалел от неожиданности и почувствовал холодное презрение. Но с тех пор прошла уже целая неделя, у меня был весьма знаменательный разговор с лордом Рокстоном, и все обошлось довольно благополучно, хотя можно было ожидать и худшего. Расскажу все в нескольких словах. Ни одно письмо, ни телеграмма не встретили меня в Соутгэмптоне. Крайне взволнованный, в десятом часу вечера, я помчался к маленькой вилле в Стритхэме. Жива ли моя Глэдис? Но увы, куда девались мечты о встрече с распростертыми объятиями, о наполненных слезами умиления прекрасных глазах, о горячих приветствиях. Ведь ради ее каприза я рисковал своей жизнью! Отсутствие каких-либо вестей уже несколько охладило мой пыл. Но теперь, чувствуя близость возлюбленной, я снова вознесся на облака. Я пробежал по знакомой тропинке, принялся стучать в парадные двери и, заслышав голос Глэдис, оттолкнул опешившую служанку и прямо бросился в столовую, Глэдис сидела на низком пуфе около рояля. В три прыжка я бросился к ней и схватил ее руки в свои.
-- Глэдис! -- крикнул я. -- Глэдис! -- Она подняла на меня удивленные глаза. Тут я заметил, что в ней произошла какая-то резкая перемена. Высокомерный взгляд, плотно сжатые губы, все дышало отчужденностью. Она вырвала свои руки из моих.
-- Что это значит? -- проговорила она.
-- Глэдис! -- продолжал я, -- Что случилось? Ведь вы все та же, моя маленькая Глэдис, не правда ли? Глэдис Энгертон.
-- Нет, -- отвечала она, -- меня теперь зовут Поттс. Позвольте мне представить вам моего мужа.
До чего бывает нелепа жизнь! Я машинально раскланялся и пожал руку какому-то маленькому рыжему человеку, глубоко сидевшему в том самом кресле, которым так недавно пользовался один только я. Мы поспешно поклонились друг другу и сделали какие-то гримасы вместо улыбки.
-- Отец разрешил нам пока пользоваться его виллой. Наша квартира скоро будет отделана, -- заявила Глэдис.