-- Жена моя неоднократно журила меня за мое поведение, но я считаю, что всякий порядочный человек поступил бы так же, как и я. Но сегодня вечером я решил показать пример выдержки. Предлагаю вам придти на ученое заседание. -- И он передал мне лежавший на столе входной билет. -- Известный профессор-естественник, Персиваль Вальдрон, прочтет сегодня в половине девятого в здании Зоологического института доклад "О различных периодах развития". Меня пригласили специально, для преподнесения лектору благодарственного адреса от имени собрания. Я решил воспользоваться этим моментом, чтобы тактично и деликатно выдвинуть некоторые положения, могущие заинтересовать слушателей и вызвать у них желание более подробных разъяснений. Ничего воинственного, разумеется; лишь кое-какие намеки на то, что существуют более глубокие проблемы. Постараюсь держать себя в руках, чтобы посмотреть, приведет ли моя сдержанность к более благоприятным результатам, нежели мои прежние попытки.
-- Мне, стало быть, тоже можно присутствовать на заседании? -- спросил я с волнением.
-- Разумеется, отчего же! -- ласково ответил он. -- Он умел быть таким же обаятельным, как и отвратительным в своем раздражении. Улыбка его была положительно обворожительна; все лицо как-то сразу расплывалось, щеки надувались, напоминая пару красных яблок. Из полузакрытых глаз струился свет, точно солнечные лучи, и только по-прежнему зловеще чернела борода. -- Обязательно приходите! Мне будет приятно сознавать, что в этом многочисленном собрании, у меня есть хоть один единомышленник, пусть и весьма несведущий в этом вопросе. Думаю, что народу будет не мало, ибо хотя Вальдрон, на мой взгляд, лишь жалкий шарлатан, однако, он почему-то пользуется большой популярностью. Ну-с, мистер Мэлоун, я уделил вам гораздо больше времени, чем предполагал. Интересы отдельного индивида должны стушевываться перед интересами мировыми. Буду очень рад увидеть вас вечером. Разумеется, что все мною сказанное должно остаться между нами.
-- Но редактор наш, Мак-Ардль, пожелает знать о результате моего посещения.
-- Скажите ему, что захотите и можете, кстати, сообщить ему, что если он еще подошлет ко мне какого-нибудь шалопая из своей газетенки, то я приму его с плеткой в руках. Могу надеяться, что в печать ничего не проникнет. Всего хорошего. Итак, в половине девятого в здании Зоологического института.
Передо мной в последний раз промелькнули красные надувшиеся щеки, кудрявая, иссиня-черная борода и насмешливые, властные глаза профессора. Я раскланялся и вышел из кабинета.
V. "Это еще вопрос!"
Не знаю, благодаря ли физическим или нравственным потрясениям, перенесенным мною в этот достопамятный день, -- определить не берусь, -- но только, очутившись снова на улице, я положительно чувствовал себя не в своей тарелке. Лишь одна мысль не покидала моей больной головы, что в рассказе профессора было больше истины, нежели фантазии, что его открытия чреваты в будущем последствиями и представляют богатейший материал для печати, если только мне удастся получить от него разрешение использовать этот материал. На углу стояло такси. Я сел в него и поехал в редакцию. Мак-Ардль, как обычно, сидел за своим столом.
-- Ну-с, -- воскликнул он вопрошающе, -- как ваши дела? Похоже, вы побывали на войне, молодой человек. Я сразу вижу, кто на кого накинулся?
-- Да, вначале между нами произошло легкое столкновение...