в восемь вышиной. В отношении навигации Амазонка исключительно удобна, так как ветер обыкновенно дует с юго-востока, и парусные суда, направляющиеся к границе Перу, обыкновенно плывут по течению. Прекрасный мотор нашей "Эсмеральды" сделал нас независимыми от ленивого течения громадной реки и, таким образом, мы очень быстро продвигались вперед.
Три дня подряд шли мы в северо-западном направлении, по реке, до того грандиозно-широкой, что даже на расстоянии свыше двух тысяч километров от устья, ее берега можно было различить только в виде узеньких полосок. На четвертый день после нашего отъезда из Манаоса мы свернули в один из притоков Амазонки, который в самом устье был только немного уже главной реки. Однако он вскоре начал сужаться, и через два дня мы подплыли к индейской деревушке, у которой профессор решил высадиться, а "Эсмеральду" отправить обратно в Манаос. Дальше плыть по реке на баркасе, объявил он, было небезопасно, ибо скоро начнутся пороги, причем нашел нужным добавить, что мы находимся теперь у преддверия неведомого края и чем меньше людей мы будем посвящать в нашу тайну, тем будет лучше. Поэтому он взял клятву с каждого из нас никому не сообщать ничего, относительно нашей поездки. Даже наемников заставил он дать торжественную клятву. По этой причине я и принужден теперь говорить о месте действия одними намеками: предупреждаю все-таки читателя, что, хотя в картах и диаграммах, посланных мной в редакцию, и будет приведено все в точности, однако указания направлений по компасу будут неверны, а значит, и картами этими руководствоваться никоим образом не удастся. Какими мотивами руководствовался профессор Чалленджер, желая сохранить в тайне топографию этой местности, мне неизвестно, но так как никакого выбора нам не представлялось, то пришлось подчиниться его требованиям.
Второго августа, простившись с "Эсмеральдой", мы порвали последнюю нить, связывающую нас с внешним миром. Спустя четыре дня после этого мы приобрели две большие индейские пироги, сделанные из столь легкого материала (бамбукового решета, покрытого кожами), что мы свободно переносим их через любые препятствия. Пироги мы нагрузили всем своим багажом и наняли еще двух индейцев в качестве гребцов.
Насколько я понял, это как раз те двое, по имени Атака и Ипету, которые сопровождали профессора Чалленджера в его первой поездке. Они, по-видимому, страшно боятся повторения ее, но так как у главарей племен неограниченные права, -- а в данном случае, главарь нашел сделку с нами выгодною,-- то им ничего больше не оставалось, как повиноваться.
Итак, завтра мы отправляемся в неведомое. Это письмо я перешлю в лодке, и, быть может, оно будет последним приветом всем, кто принимал в нас участие. Согласно уговору, адресую эти строки на ваше имя, уважаемый Мак-Ардль, при чем предоставляю вам распорядиться ими по собственному вашему усмотрению. Судя по самоуверенному поведению профессора Чалленджера -- вопреки резко скептическому отношению профессора Семмерли,-- я прихожу к выводу, что наш руководитель, действительно, имеет доказательства своих утверждений и что мы накануне поразительных событий.
VIII. Предвестники неведомого мира
Пусть возрадуются наши друзья на родине: мы уже близки к цели и можем проверить утверждение профессора Чалленджера. Правда, мы все еще не поднялись на плато, но -- как бы там ни было -- оно перед нами, и даже профессор Семмерли несколько смягчился. Я не хочу этим сказать, что он признал своего коллегу правым; нет, он стал только несколько сдержаннее и большую часть времени погружен в молчаливое созерцание.
Начну, однако, с того места, на котором я остановился.
Настоящее послание вручаю одному из сопровождающих нас индейцев, которого мы принуждены отослать обратно, но я далеко не уверен, что письмо это когда-либо дойдет до адресата.
Когда я в последний раз писал, мы как раз собирались покинуть индейскую деревню, у которой сошли с "Эсмеральды". Приходится начинать с дурных вестей. Сегодня вечером разыгралось событие, которое могло окончиться трагически (о беспрестанных стычках между профессорами я уже молчу). Я уже, помнится, писал об одном из сопровождающих нас метисов, говорившем по-английски, Гомеце: ловкий, бывалый, способный малый, он, кажется, имеет один порок -- любопытство, как, впрочем, большинство людей этого сорта. Вчера вечером, в то время как мы обсуждали дальнейший план действий, он, оказывается, подслушивал нас, спрятавшись за нашей походной палаткой, откуда его извлек преданный нам громадный негр Замбо, выслеживающий и ненавидящий метисов, как и все негры. Гомец выхватил нож и, наверное, зарезал бы бедного негра, если бы не геркулесовская сила Замбо, в мгновение ока обезоружившего противника. Пришлось сделать обоим строгий выговор: недавних врагов заставили подать друг другу руки, так что можно надеяться, что инцидент этот вполне исчерпан. Что же касается профессоров, то они по-прежнему ссорятся на каждом шагу. Положим, Чалленджер держится в высшей степени вызывающе, но зато и у Семмерли язык, как бритва, что, конечно, мало способствует перемене настроений. Вчера вечером Чалленджер заявил, что он всегда находил бесцельным и бессмысленным бродить с глубокомысленным видом по набережной Темзы только для того, чтобы поглазеть в заветное место всех ученых людей, т.е. туда, где кончаются всякие стремления и цели. Само собой, в глубине души он вполне убежден, что когда-нибудь будет покоиться в Вестминстерском Аббатстве.