Семмерли тотчас же ответил с кислой усмешкой, что, насколько он знает, находившийся раньше на Темзе сумасшедший дом теперь срыт. Чалленджер настолько величественен, что оскорбляться на подобные выходки не способен, а потому он ухмыльнулся себе в бороду и несколько раз повторил: "Вот как, так оно и есть", при чем это было сказано таким тоном, каким обыкновенно взрослые говорят с младенцами. На самом же деле оба они большие дети, только один придирчив и ядовит, другой -- слишком нетерпим и заносчив, но все же оба -- выдающиеся умы, занимающие первое место в современной науке.
На следующий день, после описанной мною выше стычки, мы пустились в дальнейший путь. Весь наш багаж свободно разместился в обеих каноэ, при чем состав экспедиции был разбит на две равные части, по шести человек на пирогу, и для сохранения мира оба профессора со всякими предосторожностями были разъединены.
На мою долю выпало сидеть с Чалленджером, который, на мое счастье, оказался в великолепном настроении. Он совсем преобразился: от него так и веяло тихим благоволением. Успев достаточно близко познакомиться с его характером, я нисколько не удивился бы, если бы такое солнечное настроение сменилось бы у него грозой. Совершенно невозможно чувствовать себя уютно в его присутствии, но также нельзя и скучать при нем, ибо никогда не знаешь, какое направление примет его в высшей степени подвижный темперамент.
В течение двух суток мы плыли по довольно широкой реке (приблизительно в сто ярдов ширины), при чем вода была хотя и темная, но большей частью прозрачная до самого дна. Значительная часть притоков Амазонки отличается именно такими свойствами, тогда как в остальных притоках, наоборот, течет мутная вода. Темный цвет воды объясняется характером почвы, при чем в первом случае вода пропитана гниющим соком растений, а во втором -- глинистым дном. Дважды натыкались мы на пороги и каждый раз приходилось обходить их на полверсты и нести на себе весь багаж. Так как вдоль берегов стоял довольно редкий лес, то нам не стоило большого труда протащить сквозь него свои утлые челны. Никогда не забуду торжественного настроения этого леса. Вышина деревьев и толщина их стволов превосходили все, к чему привыкла моя городская душа; мощно высились над нами их великолепные стволы, переплетаясь где-то на недосягаемой высоте кудрявыми ветвями, образовавшими как бы сплошной готический купол из зелени, сквозь который с трудом проникали золотые солнечные лучи, трепещущей полоской прорезавшие кое-где царственную мглу этой тропической чащи. Когда мы бесшумно ступали по мягкому плотному ковру гниющих растений, нашу душу окутывало молчаливое настроение, какое навевает, сень монастырской обители. Даже громкая речь самого профессора Чалленджера перешла в робкий шепот перед этим величественным ликом природы.
Будь я один, я, конечно, никогда не разобрался бы, под какого рода гигантскими растениями я путешествую, но тут нам на помощь пришли наши ученые мужи и объяснили нам на ходу названия деревьев-гигантов. Тут были и лимоны, и громадные хлопчатобумажные деревья, и красное дерево, и еще целая уйма всевозможных растений, своими дарами служащих для населения главным источником жизненных средств, -- словом, все ценные породы, которыми по справедливости может гордиться эта волшебная страна. Мрачные стволы деревьев горели яркими роскошными орхидеями и иногда, когда солнечный луч, робко проникая, оживлял своим блеском золотистые лепестки алламанды, пунцовые цветы-звезды таксонии или глубокую лазурь ипомеи, зрелище было прямо сказочной красоты.
В первобытном лесу эти жаждущие солнечного света растения ведут беспощадную борьбу с окружающим мраком и неудержимо тянутся к свету. Ползучие растения достигают здесь гигантских размеров. Даже те растения, которые повсюду вовсе не считаются ползучими, как, например, обыкновенный жасмин, джацитаровая пальма и другие, в этой волшебной стране приобретают свойства ползучих растений и в стремлении вырваться из мрачной глубины обвиваются вокруг стволов кедровых деревьев, как бы желая достичь их вершины. Ничто в этой дремучей чаще не указывало на присутствие животных, но зато над нашими головами копошился целый мир змей, обезьян, насекомых и птиц, живущих в солнечном свете, и вероятно, с изумлением следивших с высоты за нашими где-то далеко внизу жалкими спотыкающимися фигурами. С раннего утра и до самого заката солнца оглашался воздух криками бесчисленных обезьян-ревунов и оглушительной трескотней попугаев: в жаркие же дневные часы только одно жужжание насекомых доносилось до нашего слуха. Но, кроме этого, ничто больше не нарушало мрачной тишины, царившей среди гигантских стволов, величественно устремлявшихся в темную высь.
Раз только недалеко от нас между стволами тяжело пробежал какой-то кривоногий зверь, походивший не то на муравьеда, не то на медведя. Это был единственный зверь, которого мы заметили в этом громадном первобытном лесу. Но, углубляясь в дебри лесов, по некоторым признакам мы заметили, что здесь водились также и люди. На третий день нашего путешествия до нас явственно донесся своеобразный глубокий стук, ритмический и торжественный; он то затихал, то снова несся и так в течение всего полудня. Когда мы впервые услышали этот стук, сопровождавшие нас индейцы застыли на месте с выражением безграничного ужаса на лице.
-- Что это такое? -- спросил я.
-- Барабанный бой, -- небрежным тоном ответил лорд Рокстон: -- боевой клич. Мне и раньше приходилось его слышать.
-- Так точно, сэр, боевой клич,-- подтвердил метис Гомец. -- Это дикие индейцы, бандиты, не мирные туземцы, они следуют за ними по пятам, и, коль представится случай, пощады не жди.