-- Ах, неужели,-- воскликнул Чалленджер с насмешливым поклоном.-- Быть может, вы будете так добры определить мою роль в этом предприятии?
-- Само собой, сэр. Вы -- человек, утверждения которого нуждаются в проверке, для этой цели из нас троих выбран комитет. Вы здесь в обществе ваших судей, сэр.
-- Боже мой! -- рявкнул Чалленджер, усаживаясь на борт одной из лодок.-- Раз так, то вы, разумеется, самостоятельно приступите к своей задаче; я же пойду своим путем. Раз вы не признаете меня своим руководителем, то вам нечего ждать от меня дальнейших указаний.
На счастье, среди нас четверых нашлось двое нормальных людей, именно лорд Рокстон и я. Иначе из-за пустой размолвки между нашими не в меру самолюбивыми и взбалмошными учеными-профессорами экспедиция вернулась бы обратно в Лондон не солоно хлебавши. Сколько труда, красноречия, убеждений и просьб потребовалось, чтобы уломать их. В конце концов, мы таки добились того, что Семмерли со своей неизменной трубкой насмешливо двинулся вперед, а за ним, чертыхаясь и ругаясь на чем свет стоит, последовал Чалленджер. Как-то случайно, из их разговора мы узнали, что оба они крайне невысокого мнения о достоинствах профессора Иллингворта из Эдинбурга. С этого момента мы стали пользоваться указанным обстоятельством в качестве громоотвода. Как только начиналась пикировка, мы искусно переводили разговор на шотландского зоолога, и тогда между нашими профессорами водворялось временное перемирие, вследствие одинаковой ненависти и презрения к общему врагу.
Подвигаясь вперед вдоль берега реки, мы заметили, что она постепенно становится все уже и уже, пока наконец не превратилась в ручеек, перешедший в большую, зеленую трясину, в которую мы и провалились по самые колени. Над трясиной жужжали целые тучи москитов и всевозможных вредоносных насекомых. Можно себе представить, как искренно обрадовались мы, почувствовав снова под ногами твердую почву. Но, сделав целый крюк, мы все еще могли слышать гудение бесчисленных насекомых, похожее на шум органа.
На второй день нашего пешего похода нам бросилось в глаза, что характер местности сильно переменился. Теперь приходилось все время идти в гору, при чем, по мере подъема, деревья становились тоньше и растительность утрачивала свою тропическую мощность. Гигантские породы, покрывавшие равнину Амазонки, уступали место пальме-фениксу и кокосовой пальме, росших отдельными группами среди густого кустарника. Кое-где, на более низких и сырых местах, встречалась мавританская пальма с ее нежными висящими опахалами. Руководствовались мы в пути почти исключительно указаниями компаса, хотя раз или два последовали советам краснокожих, к великому негодованию профессора Чалленджера, возмутившегося, что мы "охотнее", как он говорил, доверялись обманчивому и животному инстинкту жалких дикарей, нежели продукту современной европейской культуры. Однако, послушавшись дикарей, мы оказались правы, и на третий день Чалленджер сам признался, что по некоторым признакам узнает некогда пройденную им дорогу. Однажды, мы наткнулись даже на кучу обгорелых камней, подтвердивших, что когда-то здесь, действительно, была разложена стоянка.
Дорога, между тем, продолжала подниматься в гору, и нам пришлось целых два дня взбираться по горному кряжу. Характер растительности снова изменился; из прежних растений встречалось лишь слоновое дерево, все усыпанное роскошными орхидеями. Я научился различать некоторые разновидности их, между прочим, столь редко встречающуюся "Nuttonia vexillarix" и другие. Кроме того, я познакомился с дивными ярко-пунцовыми и вишневого цвета чашечками каттлеи и одним из видов одонтоглоссума. В лощинах между горами там и сям сбегали ручейки с каменистым дном и берегами, заросшими папоротником. Каждый вечер мы располагались на ночлег у берегов этих ручейков, богатых рыбой. Особенно приятным вкусом отличались водившиеся в них маленькие синие рыбки, напоминавшие по внешнему виду и размерам нашу форель.
По моему расчету, на девятый день нашего путешествия мы преодолели почти 200 километров, пока, наконец, деревья не сменились кустарниками, а затем бамбуком, но до того густо разросшимся, что приходилось пробивать себе путь топорами индейцев. На это мы потратили целый день и с семи часов утра и до восьми часов вечера только два раза за весь день остановились для отдыха. Монотоннее и скучнее этого путешествия было трудно себе что-нибудь представить. Даже на самых сравнительно открытых местах поле моего зрения ограничивалось спиной лорда Рокстона да бесконечной желтою стеной по сторонам. Сверху кое-где проникали тонкие солнечные лучи, а в пятнадцати футах над нашими головами в голубом небе качались верхушки гигантских водорослей. Не знаю, каковы были обитатели этих непроходимых зарослей, но только совсем близко от нас неоднократно раздавался громкий всплеск воды от погружавшихся в нее каких-то грузных и неизвестных животных. По издаваемым ими звукам лорд Рокстон полагает, что это какая-то разновидность одичалого рогатого скота. К вечеру нам удалось пройти насквозь всю бамбуковую полосу, и, измученные трудной работой, мы тотчас же расположились на ночлег.
Рано утром на следующий день мы уже были опять на ногах и сразу увидели, что вид местности снова переменился. За нами отчетливо обрисовывалась бамбуковая стена. Впереди же расстилалась бесконечная равнина, слегка поднимавшаяся в гору и заканчивавшаяся длинной возвышенностью, напоминавшей по своей форме спину кита; равнина была почти сплошь покрыта папоротником. Достигнув к полудню возвышенности и взобравшись на нее, мы снова очутились в долине, рельеф который опять мало-помалу повышался вдали. Тут случился инцидент, быть может, не лишенный крупного значения.
Профессор Чалленджер, шедший впереди в сопровождении двух наших индейцев, вдруг приостановился и с возбужденным видом простер руку к востоку. Взглянув туда, мы увидели нечто вроде громадной серой птицы.