-- Ну уж, право, не знаю, -- пессимистически отозвался Юджин. -- Заслужить известность -- конечно, вещь хорошая, но прожить на это, как вы сами знаете, невозможно. На живопись у нас в Америке не слишком большой спрос. Большинство моих работ остались непроданными. Любой бакалейщик, переезжающий с места на место со своим фургоном, куда обеспеченнее самого лучшего нашего художника.
-- Ну, дело не так уж плохо, -- с улыбкой заметил Дьюла. -- Художник все-таки не лавочник. У него совершенно иной взгляд на вещи. Духовно он живет в другом мире. Да и материально можно устроиться совсем недурно, -- главное, прожить, а что вам еще нужно? Зато перед вами открыты все двери. Художник пользуется тем, чего никогда не добиться лавочнику, -- почетом; он служит обществу мерилом всех достоинств -- сейчас или в будущем. Если бы я обладал вашим талантом, я никогда не стал бы завидовать мяснику или булочнику. Ведь вас знает теперь каждый, во всяком случае каждый хороший живописец. Вам остается только работать дальше и добиваться большего. А зарабатывать мало ли чем можно.
-- Чем, например? -- спросил Юджин.
-- Как чем? Пишите панно, займитесь стенной росписью. Я только на днях говорил кому-то, что бостонская публичная библиотека совершила большую ошибку, не поручив вам часть работы по росписи стен. Вы могли бы создать для них прекрасные вещи.
-- Вы, я вижу, еще верите в меня, -- растроганно сказал Юджин.
После стольких тоскливых дней слова Дьюлы были подобны теплу, исходящему от яркого пламени. Значит, его не забыли. Значит, он на что-то годен.
-- Помните Орена Бенедикта? Вы, кажется, знали его по Чикаго, не правда ли? -- спросил Дьюла.
-- Конечно, -- ответил Юджин. -- Я работал вместе с ним.
-- Он сейчас в газете "Уорлд", заведует художественным отделом, совсем недавно перешел туда.
И когда Юджин удивился, заметив, что вот как меняются времена, Дьюла вдруг добавил: