-- Я не голодна, мама, -- спокойно ответила она.
-- В таком случае ты могла бы раньше сказать об этом! -- отрезала миссис Герствуд. -- Горничная убрала бы со стола вместо того, чтобы ждать тебя все утро!
-- Она на меня не сердится, -- сухо бросила Джессика.
-- Зато я сержусь! -- повысила голос мать. -- И вообще мне не нравится твоя манера разговаривать со мной! Ты еще слишком молода, чтобы говорить с матерью таким тоном!
-- О мама, ради бога, не кричи, -- сказала Джессика. -- Что с тобой сегодня?
-- Ничего! И я вовсе не кричу. А ты не думай, что если я иной раз потакаю тебе, то тебя все обязаны ждать! Я этого не допущу!
-- Я никого не заставляю ждать! -- резко ответила Джессика, переходя от пренебрежительного равнодушия к энергичной самозащите. -- Я же сказала -- я не голодна и не желаю завтракать.
-- Не забывай, с кем ты разговариваешь! -- в бешенстве крикнула миссис Герствуд. -- Я не потерплю такого тона, слышишь? Не потерплю!
Последние слова донеслись до Джессики уже издалека, так как она тут же вышла из комнаты, шурша юбками, гордо откинув голову и всем своим видом показывая, что она человек независимый и ей нет никакого дела до настроения матери. Спорить с ней дочь не желала.
В последнее время такие размолвки участились. Они были неизбежны при совместной жизни слишком эгоистичных и самоуверенных натур. Сын проявлял еще большую щепетильность в вопросах личной независимости и старался на каждом шагу показать, что он взрослый мужчина, а это, конечно, было в высшей степени необоснованно и глупо, так как ему шел лишь двадцатый год.