-- Ты бы сходил, Джордж, за банкой персикового компота, -- предложила она, кладя на стол бумажку в два доллара.
-- Хорошо, -- отозвался Герствуд и при этом с удивлением посмотрел на деньги.
-- И, может быть, ты найдешь хорошую спаржу, -- добавила Керри. -- Я приготовила бы ее к обеду.
Герствуд встал, взял деньги и пошел одеваться. И снова Керри заметила, как обтрепались его вещи. Она и раньше не раз обращала внимание на его ветхую одежду, но теперь почему-то внешность Герствуда особенно бросилась ей в глаза. Может быть, он и в самом деле ничего не может сделать? Ведь в Чикаго он преуспевал. Какой он бывал оживленный и подтянутый, когда приходил на свидание в парк! Один ли он во всем виноват?
Герствуд вернулся и положил на стол покупки и сдачу.
-- Оставь эту мелочь себе, -- заметила Керри. -- Нам, вероятно, понадобится еще что-нибудь.
-- Нет, -- с своеобразной гордостью ответил Герствуд. -- Держи уж ты деньги у себя.
-- Ну, полно, Джордж! -- настаивала Керри, сильно волнуясь. -- Ведь, наверное, что-то придется еще покупать.
Герствуд был несколько удивлен этим, но он и не догадывался, конечно, каким жалким казался он в эту минуту Керри. Ей стоило огромных усилий сдержать дрожь в голосе.
Надо заметить, что точно так же Керри отнеслась бы и ко всякому другому человеку. Вспоминая последние минуты жизни с Друэ, она всегда упрекала себя в том, что плохо обошлась с ним. Она надеялась, что никогда больше не встретится с молодым коммивояжером, но ей было стыдно за себя. Правда, ушла она от него не по своей воле. Когда Герствуд приехал к ней ночью и сообщил, что с Друэ случилось несчастье, сердце ее разрывалось от жалости, и она немедленно помчалась к нему, чтобы хоть чем-нибудь помочь. Где-то во всем этом была жестокость, но, не умея мысленно проследить, где она кроется, Керри остановилась на мысли, что Друэ никогда не узнает, какую роль сыграл тут Герствуд, и ее поступок объяснит лишь черствостью -- поэтому ей было неприятно, что человек, в свое время хорошо к ней относившийся, чувствует себя обиженным ею.