В вечер премьеры Керри казалось, что в ее роли нет ровно ничего интересного. Веселая, обливавшаяся потом публика во время первого действия, по-видимому, даже не заметила ее. Керри хмурилась, хмурилась, но это было ни к чему. Все взоры были устремлены на других актеров.
Во втором действии, когда зрителям несколько приелся скучный диалог, они стали обводить глазами сцену и заметили Керри. Она неподвижно стояла в своем сером платье, и ее миловидное личико свирепо хмурилось. Сперва все думали, что это естественное раздражение, временно овладевшее артисткой и вовсе не предназначенное смешить публику. Но так как Керри продолжала хмуриться, переводя взгляд с одного действующего лица на другое, публика стала улыбаться.
Степенные джентльмены в передних рядах решили про себя, что эта девочка -- весьма лакомый кусочек. Они с удовольствием разгладили бы поцелуями ее нахмуренные брови. Сердца их устремились к ней. Она была уморительна.
Наконец первый комик, распевавший на середине сцены, услышал смешки в такие минуты, когда смеха, казалось бы, вовсе не следовало ожидать. Еще смешок и еще... Когда он кончил, вместо громких аплодисментов послышались весьма сдержанные хлопки.
Что это значит? Комик догадывался, что происходит что-то неладное.
И вдруг, уходя со сцены, он заметил Керри. Она стояла на подмостках одна и продолжала хмуриться, а публика хохотала.
"Черт возьми! Я этого не потерплю!" -- решил комик. -- Я не допущу, чтобы мне портили роль! Либо она прекратит этот трюк на время моей сцены, либо я ухожу!"
-- Помилуйте, в чем дело? -- сказал режиссер, выслушав его протест. -- Ведь в этом и заключается ее роль. Не обращайте на нее внимания.
-- Но она убивает мою роль!
-- Ничего подобного, она нисколько не портит вашей роли! -- старался успокоить его режиссер. -- Это только, так сказать, дополнительный смех.