Среди них молчаливый, улыбающийся, широкоплечий парень, притащивший с собой два автомата. Его оглядывали с недоверием. А вдруг это предатель?
— Недерланд, Недерланд, Холланд! — нетерпеливо повторял он, пока они не поняли. Куртки на всех промокли насквозь, но стволы винтовок были заботливо укрыты непромокаемыми плащами. Ребята разделили между собой краюху черного хлеба. Кто-то, наперекор дождю, скрутил цыгарку из вонючего самосада. Она пошла вкруговую, и все затягивались с жадностью. С мужчинами остались здесь три женщины; они сидели съежившись, сложа руки на коленях, словно просительницы.
— Пошли бы вы по домам, нечего вам болтаться здесь! — накинулся на них худой черный парень.
— Не тронь их, пусть остаются, это же наши бабы! — прикрикнули на него сразу трое. Черный засмеялся, сплюнул на стенку баррикады, но потом сказал с тоской:
— В такой постели жена ни к чему!
Франта Кроупа, запахнув пиджак, молча оглядывает берег Влтавы. Он вспоминает о другой реке, о бронзово-смуглых женщинах с волосами цвета ночи. О боевых подругах, приносивших патроны и еду в окопы у реки Мансанарес. «Недерланд, Недерланд», — твердит широкоплечий блондин рядом с Франтой. «Испания, Испания», — вспоминает Франта славный город Мадрид. Восемь лет, минувших с тех пор, не изгладили воспоминаний. Хромота и пневмоторакс в легких — вот его награда. И шесть лет ему пришлось скрываться, убегать от этих коричневых сволочей. А все же его не поймали. Когда он, туберкулезный, хромой калека, пришел сегодня на баррикады вместе с другими, полицейский Бручек отдал ему честь.
— Ага-а, заядлый большевик, и вы тут?
Франта рассмеялся.
— Ну и гонялись же вы за мной, пан Бручек, помните?
— Еще бы? — признался Бручек. — Только тогда вы бегали, как заяц! И сколько же человек проделал на своем веку демонстраций!