Слова эти донеслись до слуха Ван Цэня и привели его в еще худшее расположение духа.
«Хоть он и высокий талант, — рассуждал про себя начальник уезда, — но все же в какой-то мере он мне подчинен. Сколько раз я просил его притти ко мне, а он отказывался. Тогда я выразил желание сам его навестить и послал ему ценный подарок. Я смело могу сказать о себе, что был к нему весьма снисходителен и проявил должное уважение к его таланту. Как же он посмел поступить так непочтительно, так меня опозорить! Если бы он имел дело не с уездным начальником, а с простым смертным, и то он не должен был бы так поступать».
Нечего говорить о том, что начальник уезда не успокоился и тогда, когда вернулся к себе домой.
Между тем, слуги Лу Наня, попрятавшиеся от начальника уезда, стали теперь со всех сторон сбегаться к павильону, чтобы посмотреть на своего хозяина. Тот продолжал крепко спать. Проснулся он только с наступлением ночи.
— Как только вы заснули, — сообщил ему один из слуг, — приехал начальник уезда. Увидев, что вы спите, он тут же уехал.
— Ну и что ж тут такого? — сказал поэт.
— Ничтожные ваши слуги боятся, что вам трудно будет потом оправдаться перед начальником уезда. Ведь он впервые приехал к вам, а вы не приняли его, — возразил слуга.
— Надо же было, чтобы все так вышло! — досадовал Лу Нань. — Всыпьте привратнику тридцать палок! Как он посмел ослушаться меня и не закрыть ворота? А этот невежа явился-таки; посмотрите, как он мне тут все запакостил. Пусть садовник завтра с утра принесет воды, вычистит, вымоет и приведет в порядок дорожки, по которым он проходил.
Затем Лу Нань приказал отправиться в ямынь, разыскать слугу начальника уезда, приносившего ему записку от Ван Цэня, и вернуть ему для передачи его хозяину подаренный чек и кувшин хойшаньского вина. Нечего говорить о том, что приказ Лу Наня был тотчас выполнен: один из его слуг пошел в ямынь и снес все, что ему было велено.
Вернемся к начальнику уезда.