Прошло три месяца, но о Сун Цзине никаких вестей не приходило.
— Нет сомнения в том, что муж мой умер, — сказала как-то Ичунь и сразу же заколола себе вдовью прическу, надела платье из простой конопли, оделась вся в глубокий траур, а на домашнем алтаре*поставила мужу табличку, которой поклонялась и приносила жертвы. Кроме того, она пригласила девять буддийских монахов, которые три дня и три ночи молились о благополучии души Сун Цзиня. Ичунь отдала монахам за труды свои головные украшения и драгоценные серьги.
Старики Лю, нежно любившие свою дочь, готовы были ради нее вынести все, что угодно. Они не стали ей ни в чем мешать и дали ей полную волю на некоторое время.
С этих пор Ичунь стала плакать с раннего утра до поздней ночи и с поздней ночи до самого утра. Не было ни одного лодочника-земляка, который бы не сочувствовал Ичунь. Купцы, знакомые с семьей Лю, узнав о случившемся несчастье, сожалели о Сун Цзине и выражали свое сочувствие дочери лодочника. Проплакав шесть месяцев подряд, Ичунь, наконец, успокоилась.
— Наша дочь последние дни не плачет, — сказал однажды старик Лю своей жене, — она понемногу успокаивается. Хорошо бы уговорить ее выйти замуж. А то на кого мы, старики, да еще с дочерью-вдовой, сможем опереться?
— Ты совершенно прав, — ответила матушка Лю, — боюсь только, что Ичунь не согласится. Надо подойти к этому делу очень осторожно.
Прошел еще месяц. Двадцать четвертого декабря старик Лю направил свою джонку в Куньшань, чтобы на родине встретить новый год. Очутившись в родном доме, старик Лю напился, вино придало ему смелости, и он стал уговаривать свою дочь:
— Скоро наступит новый год, сними-ка свой траур.
— Траур по мужу длится всю жизнь, — возразила Ичунь. — Как же я могу его снять?
— Это еще что за вечный траур? — рассердился старик и уставился на дочь. — Если я тебе разрешу носить траур, ты и будешь его носить, а не разрешу — снимешь.