— Петр Иванович! Что ж ты? Мы все…
— Граб-ит-ел-и… у-к!…
Петр Иванович еще икнул и замотал головой.
— Ну, не замай его — травит тут, — сказал Бацов.
Мы вышли.
Полями, буграми, лощинами, перелесками, то тротом[73], то шагом проехали мы верст десять и наконец, спускаясь на луговину, услышали стройный хор песенников. Завидя нас, они перестали петь и начали поить у ручья лошадей и выпускать борзых из фуры. Освобождаясь от заточения собаки радостно взывали, прыгали, потягивались и ласкались к лошадям и охотникам. Некоторые из них стрелой помчались к нам и с радостным визгом начали прыгать на седла к своим господам.
— Ты, Ларка, — сказал граф стремянному, — возьми к себе Обругая, Крылата и Язву; а мне к Чаусу Злоима и Наградку, а Сокола и Пташку отдай тому охотнику, которого вот им, — граф указал на меня, — угодно будет взять к себе в лаз.
Пока я благодарил графа за внимание, стремянный ловко подвернулся ко мне и шептал:
— Возьмите, сударь, кума Никанора: у него собаки приемисты[74].
Это предложение мне не понравилось: я метил на удалого малого, Егора.