15 августа
За послѣдніе дни моего пребыванія въ Мюнхенѣ я видѣлъ еще двѣ постановки въ Künstler Theater: "Лизистрату" и "Christinas Heimreise" Гофмансталя. Говорятъ, что "Лизистрату" одно время хотѣли поставить на казенной сценѣ въ Спб., но Господь сжалился надъ судьбами нашего образцоваго театра, и чаша сія его миновала. Эта пьеса во всякомъ случаѣ -- не для серьезнаго театра. Вообще, давно пора пересмотрѣть цѣнности античнаго театра и опредѣлить имъ мѣсто въ репертуарѣ театра современнаго. На мой взглядъ, если стереть съ "Лизистраты" ярлыкъ античности, то она можетъ быть съ успѣхомъ включена въ разрядъ пьесъ, культивируемыхъ фарсомъ. Мнѣ по крайней мѣрѣ было опредѣленно стыдно сидѣть рядомъ съ подросткомъ 16-ти лѣтъ, котораго глупая мамаша привела въ театръ на такой спектакль. Интересно, какъ она объяснила ей сюжетъ пьесы? Между тѣмъ, авторъ, искусно лавируя между lех Гейнце и Аристофаномъ, хотѣлъ создать, повидимому, нравоучительную комедію. Труппа Рейнгардта играетъ пьесу, какъ фарсъ. Ничего "античнаго" въ постановкѣ я не замѣтилъ, исключая костюмовъ и декорацій. Впрочемъ, декорація на оба акта одна и та же.Она изображаетъ усѣченную пирамиду съ маленькой нишей въ основаніи. Тамъ подъ конецъ скрывается Кинезіасъ съ Мириной. На ступеняхъ этой пирамиды сидятъ, лежатъ, разговариваютъ, a больше всего визжатъ берлинскія гречанки. Въ недоумѣніе повергло меня освѣщеніе сцены. Дѣйствіе начинается раннимъ утромъ. Еще темно, на небѣ звѣзды. Но вотъ мало-по-малу свѣтлѣетъ, даютъ полную рампу, первые софиты, a небо... по прежнему черно, какъ вакса. Что это значитъ? Гдѣ видѣлъ Рейнгардтъ такіе свѣтовые эффекты? Очень недурны костюмы, особенно хорошо подобраны цвѣта, но, Боже мой, научите полнобедрыхъ нѣмокъ носить греческія туники! Какія руки, какія ноги, a тутъ еще, для вящаго реализма, все обнажено!
Я не знаю, какія причины побудили Deutsches Theater ставить "Christinas Heimreise". Послѣ "Электры" и въ особенности "Эдипа", отъ Гофмансталя можно было ожидать болѣе сильнаго произведенія. Непонятно, прежде всего, заглавіе пьесы. Возвращеніе Христины въ отчій домъ вовсе не Leitmotif комедіи. Она, въ сущности вертится на любовныхъ похожденіяхъ нѣкоего Флориндо (г. Майзи), который къ тринадцати соблазненнымъ имъ женщинамъ, послѣ 3-го акта пьесы, присоединяетъ еще четырнадцатую, хорошенькую, но глупую Христину (г-жа Хеймсъ). Совсѣмъ блѣдно разработанъ самый типъ Христины, хотя сцены 2 картины 1 акта давали основаніе надѣяться на болѣе интересную трактовку сюжета. Пылкій Флориндо, встрѣтивъ впервые Христину, объясняется ей въ любви. Она слушаетъ его внимательно, но не понимаетъ. Въ разговоръ вмѣшивается воспитательница Христины, Паска. Она зоветъ ее домой. Заинтересованная горячей исповѣдью юноши, дѣвушка кое-какъ отдѣлывается отъ няньки, и спокойно повернувшись къ Флориндо наивно говоритъ:-- "Ну, продолжайте, пожалуйста, дальше!"...
Въ концѣ-концовъ Христина полюбила Флориндо и отдалась ему. Этого, повидимому, только и нужно было донъ-Жуану. Безпечный мотылекъ летитъ дальше, влюбляется въ какую-то пышную даму, a соблазненную дѣвушку уступаетъ старому капитану Томазо (г. Дигельманъ). Такова несложная фабула комедіи. Она даетъ сравнительно много матеріала актерамъ, особенно исполнителю роли Флориндо. Этимъ можетъ быть объясняется ея постановка. Г. Майзи -- хорошій Флориндо. Онъ молодъ, горячъ и искрененъ. Къ недостаткамъ его слѣдуетъ причислить общее свойство нѣмецкихъ артистовъ -- рычать въ патетическихъ мѣстахъ. Г-жу Хеймсъ я уже называлъ, когда говорилъ о "Зимней Сказкѣ". Она умѣетъ перевоплощаться. Насколько y Шекспира это -- олицетвореніе чего-то воздушнаго и неземного, настолько въ "Christinas Heimreise" это обыкновенная мѣщаночка -- добрая, глупая, способная на самопожертвованіе. Хорошій еще капитанъ -- г. Дигельманъ. Опредѣленно мнѣ не нравятся комики въ Deutsches Theater. Прежде всего, я не представляю себѣ ихъ назначеніе въ распорядкѣ театра. Судя по двумъ спектаклямъ: "Зимней Сказки", и "Возвращеніе Христины", они возрождаютъ средневѣковыхъ шутовъ. Иначе трудно объяснить себѣ ихъ безчисленныя выходки, допустимыя только на цирковой аренѣ. Особенно чувствовалось это въ пьесѣ Гофмансталя, вовсе не комической по существу. Кто надоумилъ, напр., въ сценѣ ужина (III актъ) артистовъ-лакеевъ такъ разносить блюда, a комиковъ Шильдкраута и Вассермана ихъ вырывать другъ y друга? Но публика смѣется, довольна. Вообще, очень снисходительна мюнхенская публика. По своему настроенію она напоминаетъ нашъ раёкъ или зрителей балагана. Столько же легкости въ усвоеніи театральныхъ впечатлѣній. По части декораціонной понравился мнѣ свѣтовой эффектъ въ чистой перемѣнѣ первой картины на вторую. Въ декораціи дома тушатъ огни, тушатъ рампу, a затѣмъ сразу даютъ верхніе и боковые софиты. Получается сразу дневное освѣщеніе, безъ опусканія занавѣса.
Этимъ исчерпалось мое посѣщеніе театра Рейнгардта. На афишахъ я видѣлъ еще "Венеціанскаго Купца", "Сонъ въ лѣтнюю ночь", "Сумурунъ" (новая постановка, нѣчто въ родѣ пантомимы), но сердце больше не лежало къ театру. И едва ли можно сравнивать театръ Рейнгардта съ Московскимъ Художественнымъ: между ними слишкомъ большая разница. Это звучало бы ироніей. Мнѣ кажется, что и самъ Рейнгардтъ не претендуетъ на такое сходство. Его театръ, можетъ быть, лучшій въ Германіи, но вѣдь и мы не стояли на мѣстѣ. Все новое въ театрѣ нами уже испытано и включено въ обиходъ. Зато есть вѣчныя цѣнности, которыя не передаются изъ рукъ въ руки, a только душой, интуитивно. Я имѣю въ виду духовную физіономію театра. Она едва лишь чувствуется y Рейнгардта. Удивительныя люди нѣмцы! Сейчасъ въ смыслѣ техники они первые въ Европѣ. Берлинъ давно перещеголялъ Парижъ, не только въ отношеніи комфорта жизни, но и красоты ея. Но, странное дѣло, за этой красотой почти не чуешь божества. Какъ будто люди, задумавъ произведеніе искусства, прежде всего позаботились о футлярѣ для него. И это особенно удивительно въ странѣ, гдѣ уважается и трудъ, и трудящіеся и гдѣ театръ въ нѣкоторомъ отношеніи -- храмъ. Посмотрите, съ какимъ благоговѣніемъ собираются нѣмцы слушать оперу и драму. То, что съ громадными усиліями прививается понемногу y насъ,-- запрещеніе входить въ театральную залу послѣ начала спектакля,-- давно получило права гражданства въ Германіи. И, тѣмъ не менѣе, нѣмецкое искусство оставляетъ въ вашей душѣ какую-то пустоту, неудовлетворенность. Возвращаюсь къ сравненію съ Московскимъ Художественнымъ Театромъ. Что въ сущности отличаетъ его отъ другихъ учрежденій подобнаго рода? Какой-то аристократизмъ исполненія. Вы входите въ этотъ театръ, какъ въ изящную, свѣтскую гостиную, гдѣ ни манеры хозяина, ни времяпрепровожденіе гостей не оскорбятъ вашей щепетильной души. И это въ одинаковой мѣрѣ относится и къ нѣжному лепету Чеховской и Тургеневской музъ, и къ могучему размаху Л. Толстого во "Власти Тьмы", и даже къ "На днѣ" Горькаго. Всюду аристократическій хозяинъ не измѣняетъ своимъ привычкамъ: въ каждой постановкѣ находишь цѣнности вѣчныя, a не временныя, скоропреходящія, какъ мода. И, конечно, такой порядокъ немыслимъ безъ чувства мѣры, какъ регулятора сценическаго представленія. Развѣ возможенъ, напр., y москвичей такой фактъ, чтобы среди самаго дѣйствія, внѣ рисунка пьесы, актеры разыгрывали настоящую импровизацію, что-то въ родѣ comedia del arte? Однако, я это наблюдалъ въ той же "Christinas Heimreise" у Рейнгардта. Но гдѣ нѣтъ руководящаго начала, нѣтъ чувства мѣры, тамъ не можетъ быть и законченности дѣйствія. Законченность картины -- едва ли не самое большое достоинство Московскаго Художественнаго Театра. Покидая театръ, вы часто жалѣете, что спектакль кончился, но рѣдко скажете, что онъ не законченъ.
Баронъ H. B. Дризенъ.