Всѣ поднялись молча и, пожелавъ другъ другу доброй ночи, съ замѣтной неловкостью отправились по своимъ комнатамъ. Я не привыкъ ложиться такъ рано; мнѣ совсѣмъ еще не хотѣлось спать. Я сталъ осматривать свою комнату, которая была прелесть какъ хороша. Она была вся оклеена старинными обоями, на стѣнахъ помѣщалась длинная вереница деревянныхъ портретовъ, въ деревянныхъ прекрасной работы рамкахъ, изъ-за шелковыхъ занавѣсовъ глядѣла постель съ откинутымъ одѣяломъ и манила лечь на это душистое, бѣлоснѣжное бѣлье. На столикѣ лежали четыре или пять книгъ, безъ сомнѣнія положенныхъ Оскаромъ. Такое вниманіе глубоко тронуло меня, и очень натурально, я снова началъ думать объ этомъ честномъ маломъ, о странной вечерней сценѣ, о горѣ, о страданіяхъ, которые скрываются, можетъ быть, подъ этимъ наружнымъ счастіемъ. Я доходилъ до нелѣпостей, я уже начиналъ жалѣть моего бѣднаго друга, я расчувствовался и полный меланхолическаго настроенія, подошелъ къ открытому окну и облокотился на рѣшетку. Луна только-что выплыла, небо было чисто и прозрачно, на меня пахнуло упоительнымъ ароматомъ цвѣтовъ. Въ темныхъ мѣстахъ сада между травой мелькали свѣтящіеся червячки и между массой зелени, освѣщенной блѣдными лучами луны, мнѣ представлялись фантастическія, странныя чудовища и безмолвно бродящія привидѣнія. Въ особенности, шагахъ въ пятидесяти отъ моего окна, сильно привлекла мое вниманіе маленькая, остроконечная крыша, почти вся скрытая въ густой зелени деревьевъ. Я въ потьмахъ не могъ разглядѣть ни дверей, ни оконъ въ этой странной башенкѣ. Была-ли это старая голубятня, или памятникъ, или какой-нибудь заброшенный кіоскъ, я не могъ сказать навѣрно, но она была такъ граціозна, такъ изящна со своей остроконечной крышей и круглымъ слуховымъ окномъ. Былъ-ли то просто случай или художникъ, обладающій изящнымъ вкусомъ, съ особенною любовью занимался надъ этой башенкой, а потому, такъ граціозно съумѣлъ зарыть ее въ зелень, обвить всю вьющимися растеніями въ цвѣту, съ такимъ кокетствомъ, что она казалась какъ будто прячется отъ взоровъ и тѣмъ еще сильнѣе привлекаетъ вниманіе?" Я углубился въ созерцаніе этого зданія, напрягалъ мое зрѣніе и вдругъ услышалъ легкій шумъ въ рощѣ. Я взглянулъ въ ту сторону, откуда слышался шорохъ, и мною овладѣлъ мгновенный страхъ,-- я замѣтилъ какое-то привидѣніе, все въ бѣломъ, которое шло быстрыми, безпокойными, таинственными шагами. При поворотѣ, луна освѣтила это привидѣніе; всѣ сомнѣнія разлетѣлись, я увидѣлъ жену моего друга. Въ ея походкѣ не было уже той свободы, того кокетства, которыя я въ ней замѣтилъ прежде; теперь, напротивъ, ею владѣло сильное волненіе и безпокойство. Я желалъ отогнать отъ себя ужасное подозрѣніе, которое вдругъ промелькнуло въ моемъ умѣ: "Нѣтъ, думалъ я, такая непорочность и красота неспособны на обманъ,-- она забыла или свой вѣеръ, или свою работу, на какой нибудь скамейкѣ?..
Я ожидалъ, что она направится въ аллею, возьметъ забытое и затѣмъ вернется назадъ, но молодая женщина повернула налѣво и вскорѣ скрылась въ тѣни кустовъ, ведшихъ къ таинственной башнѣ.
Сердце у меня сжалось. "Куда она пошла, несчастная?" хотѣлъ я крикнуть ей въ слѣдъ, но остановился; "пусть же, по крайней мѣрѣ, она не знаетъ, что кто нибудь наблюдаетъ за нею!" Я поспѣшно задулъ свѣчу, хотѣлъ закрыть мое окно, лечь въ постель, чтобы ничего уже больше не видѣть, но непреодолимое любопытство приковало меня къ окну, и я остался неподвиженъ. Простоявъ нѣсколько минутъ, я снова ясно разслышалъ шаги, шаги неровные, робкіе... Я прежде никого не могъ разсмотрѣть, но сомнѣнія въ томъ, что шаги были мужскіе, у меня не было. Скоро я убѣдился, что не ошибаюсь, потому что длинный силуэтъ кузена ясно показался изъ темноты лѣса и, освѣщенный луною, вырисовался на песчаной аллеѣ. Мнѣ хотѣлось остановить этого презрѣннаго, ибо намѣренія его мнѣ были ясны, какъ день, такъ какъ онъ направлялся къ тому мѣсту, куда исчезла маленькая царица. Мнѣ хотѣлось закричать ему: "Безчестная, грязная гадина, стой, ты не пойдешь дальше!.." Но имѣлъ ли я на это право, поручалъ ли мнѣ кто-нибудь поступать такимъ образомъ? Но не смотря на эти вопросы, на которые я не могъ отвѣчать иначе, какъ отрицательно, я все-таки закашлялъ, закашлялъ довольно громко, чтобы онъ могъ услыхать меня.
Услышавъ кашель, онъ съ безпокойствомъ остановился, съ мучительнымъ страхомъ посмотрѣлъ во всѣ стороны, потомъ, точно обезумѣвъ, бросился къ павильону. Я былъ уничтоженъ... Что было дѣлать!.. Предупредить моего друга, моего товарища дѣтства? Идти и бросить отчаяніе въ сердце этого чуднаго человѣка? Произвести скандалъ... "Если-бы онъ могъ только ничего не знать", думалось мнѣ. Но здѣсь въ мою голову закралась мысль, что вѣдь можетъ быть я и ошибаюсь; что, можетъ быть, самая пустая причина послужила для этого свиданія... Я искалъ обмануть себя чѣмъ нибудь, я отгонялъ отъ себя то, что было очевидно, что стояло передъ главами не какъ призракъ, а какъ фактъ,-- фактъ несомнѣнный, неопровержимый...
Вдругъ я слышу, что дверь въ домѣ съ шумомъ растворилась. Оскаръ, самъ Оскаръ, въ ночномъ туалетѣ, со всклоченными волосами, блѣдный, въ халатѣ, едва накинутомъ на плечи, скользнулъ мимо моихъ оконъ. Онъ шелъ быстро, сильная сердечная тоска ясно виднѣлась во всѣхъ его порывистыхъ движеніяхъ. Онъ зналъ все. Онъ чувствовалъ, что несчастіе его неизбѣжно...
"Вотъ оно, это счастіе-то? Вотъ горькій ядъ, который лежалъ на днѣ этой очаровательной чаши"! Всѣ эти мысли подобно молніи скользнули въ моемъ умѣ. Я инстинктивно догадался, что надо было задержать этотъ взрывъ хоть на минуту, хоть на мгновеніе. Не помня себя, не имѣя время обдумать то, что я хочу дѣлать, я закричалъ и повелительно и вмѣстѣ съ тѣмъ кротко:
-- Оскаръ, дорогой Оскаръ, мнѣ нужно поговорить съ тобой, я этого требую!..
Онъ остановился, какъ пораженный. Я замѣтилъ, что онъ былъ чрезвычайно блѣденъ, какая-то двойственная улыбка было на его губахъ.
-- Мнѣ некогда, послѣ, крикнулъ онъ.
-- Оскаръ, это необходимо, говорилъ я, заклинаю тебя... ты ошибаешься.