В гостиной, вытирая усы, переговаривались приехавшие врачи. Ночь была трудная, мучительная, ночь агонии, перед которой бессильна жизнь. К трем часам Павла Федоровича не стало.
IV.
За окнами, разузоренными морозом, быстрым бегом, без оглядки, бежала человеческая жизнь; к утру, еще теплые от сна, держа потертые учебники наотмашь, бежали гимназистки к хлопающим дверям своих гимназий; недовольные жизнью газетчики раскладывали по киоскам полученные с утренней почтой журналы и газеты; чиновники, наскоро проглотившие по стакану чая, шли к своим закляксенным чернилами столам -- кто меньше чином, те быстрее, кто старше чином, те медлительнее. Кухарки из богатых семейств, хозяйки из бедных либо экономных семейств возвращались с рынка, таща в ноющих от тяжести руках кухонные корзинки. Там жизнь текла налаженным руслом своим, бодрая и горькая, смеющаяся и глотающая слезы. А по эту сторону морозных стекол медленными, туго тающими волокнами плавал ладан -- дыхание мертвых -- и тишина -- сон мертвых -- пряталась по присмиревшим углам.
В гостиной на столе, в мертвом спокойном смирении, лежало тело Павла Николаевича; было оно вспухшее, свинцово-желтое, скованное горькими тенетами тления; веки его были тяжелы, припухлы, нос заострен, борода недвижна, простыня, покрывавшая его, лежала складками. Молодая монашенка с красивым, полным жизни, лицом сидела в головах усопшего и звучным, сдержанным голосом нараспев читала псалтырь. Потому ли, что голос у нее был звонкий, как бы созданный для смеха и песен, потому ли, что солнце, швыряясь в окно, излучило, засветило, заживило ледяные елки, прощелины, овражки, выписанные чудодейною кистью мороза -- мертвый Павел Николаевич, лежащий на столе, был ненужен, странен и лишний. Потому ли, что мертвый Павел Николаевич, не умевший уже ни кашлять, ни смеяться, ни пить красное вино, тленно и тяжко лежал на столе, и морозные елки на стеклах погасили за окнами солнце, снующая на улицах жизнь казалась ненужной, странной и лишней. Где грани мира Твоего, Господи? И за какою гранью подлинная Твоя жизнь? На кухне глуше стучали ножи.
-- Барин был, -- говорила степенная кухарка, своего мужа жена, -- хороший барин. Добрых делов немало зачтет ему Господь.
-- Ну, и серчал другой раз, -- отвечала горничная, оглядывалась на тусклое зеркальце в простенке и делала смиренное лицо, будто к исповеди шла.
-- Грех, -- говорила кухарка, шумно вздыхая, отчего коробилась промасленная кофта ее под напором жирных грудей, -- все грехи, отовсюдова грехи, един Бог свят.
В присутственных местах, где никогда не промывают стекол на стенных часах, где под солнцем выцвел на картине красный мундир государя императора, где час от часу, год от году редеют чиновничьи головы и пронашиваются чиновничьи брюки, говорилось о Павле Федоровиче, что хороший человек был, царствие ему небесное, но бабник, но игрок, но лют был, царствие ему небесное; и еще говорили, что умер он из-за брата своего, Николая Федоровича, растратчика, от огорчения и от посрамления своих седых волос.
В доме же, где с малых лет жил Павел Федорович, клубился дымный ладан, и кольца его вились, собирались в мреющие тучи, как кольца сигарного дыма. Где грани мира Твоего, Господи? И за какою гранью подлинная Твоя жизнь?
Днем служили панихиды, собирались знакомые, любопытно и со страхом взглядывающие из-за спин передних на мертвое лицо Павла Федоровича с отросшей бородой и на свинцовой бледностью бледнеющие, вялые щеки. Голос священника взывал к Господу, чтобы открылись врата Господни перед Павлом Федоровичем, оставившим сию бренную жизнь; глухо, кусая омоченный слезами платок, рыдала Елена. Николай Федорович стоял позади всех, в прихожей; он видел, как Елену в обмороке пронесли в спальную, шпильки невесело зазвенели о пол, волосы ее распустились и пали на плечи. Он пошел за всеми в спальную и помог положить Елену на кровать, заботливо подоткнул ее юбку, махал перед ее лицом подвернувшейся под руку газетой.