Елена вздохнула, тонкие ноздри ее дрогнули, глаза приоткрылись -- страдание было в ее лице.
-- Вам лучше? -- спросил он со всею нежностью, которая была в нём.
-- Да, -- сказала она, скосив глаза, с болезненной, страдающей улыбкою.
Николай Федорович встал и тихо, на цыпочках, прошел в свою комнату; на столе горела свечка, чемодан в углу поблескивал металлическими защелками, и вся комната имела походный, нежилой, станционный вид. Николай Федорович отпер чемодан, достал старую, маленькую папку, понатершуюся о стенки чемодана, и дрожащими пальцами стал перебирать письма. Их было много: Еленины, той Елены, которая была прежде, Елена-невеста. Среди них он нашел тщательно сложенное письмо, писанное круглым, мягкотелым почерком брата; письмо, писанное братом пять лет тому назад, в день, когда Николая Федоровича осудили. Николай Федорович пододвинул свечку, она покачалась в его руках, уронив стеариновые слезы на бархатную скатерть стола. Зная их наизусть, он перечитывал эти строчки:
"Я ценю твою жертву, брат, и помни, что я готов на все, чтобы искупить мою вину перед тобой. Ты спас мое имя. Я принимаю твою жертву, моя вина лежит на твоих плечах. Благословляю тебя, брат, и пусть мама увидит С неба, что ты сделал для меня".
Он положил письмо в боковой карман -- письмо, горевшее в его пальцах как пламя. В комнате Елены не было никого, Елена лежала с открытыми глазами, полными слез, любимая, близкая, истерзанная. Он подошел к ее изголовью -- и сюда, в ее комнату, наползал ладан, мешаясь с запахом женской спальни.
-- Это вы, Николай Федорович? -- спросила Елена мягким и слабым голосом.
-- Да, Лена. Возьмите себя в руки, Елена, он не был достоин вас.
-- Господи, Господи, я не перенесу, я умру, Николай Федорович, я умру, какая же у меня без него жизнь!
Снова поднялись ее плечи, и снова она заметалась на подушке, как подстреленная птица. Николай Федорович положил ладонь на ее мокрый лоб: смутой была полна его душа, и вдруг открылось перед ним неизбежное: жизнь не идет назад.