-- Елена, -- проговорил он неуверенно, -- можете ли вы меня выслушать? Елена, я ни в чем не виноват перед тобой.
-- Господи, Господи!..
Она билась в безысходном плаче, любовь, любовь стонала в ней.
-- Вы любили его, Лена? -- спросил он тихо.
-- Господи, Господи!..
Николай Федорович встал и поглядел на нее долго: на сбитые ее волосы, на горящие слезами глаза, на грудь, исцарапанную ногтями. Все омертвело в нем; холод влажно и медленно разлился по всему телу. Не слыша своих шагов, он вышел в коридор, постоял. На цыпочках, стараясь не стучать каблучками, прошла горничная.
-- Подите, барыне опять худо, -- сказал он тихо и не знал: он ли это говорил или чужой человек, чужой Николай Федорович.
В комнате Николая Федоровича по-прежнему горела свеча, фитиль обуглился, вырос, загнулся на конце раскаленной красной точкой; коптящий пламень, синеватый по краям, растерянно стрелял к потолку; стеарин растопленными гроздьями нависал на стержень свечи. С мертвой душою Николай Федорович вынул пачку писем Елены, пачку, перевязанную шелковой лентой; былой любовью были обласканы эти листки, почти утерявшие запах ее духов, листки, покрытые полудетским почерком, любимым сильнее Бога. Ах, он знал каждый из них, ах, он помнил каждое биение сердца, диктовавшее их. Он развертывал одно письмо за другим, разглаживая их широкой ладонью.
"Я люблю тебя больше жизни, больше матери, больше солнца", -- писала Елена, -- без тебя я -- нищенка у холодной паперти, бездомная собачонка под чужой подворотней. Помнишь -- ты вышел тогда в зрительный зал, немного надменный, немного сухой, и я сразу узнала, что это "мой" идет. Чем отблагодарю тебя за счастье, милый?"
Он поднес письмо к пламени свечи; пламень потянула, схватила, и побежала по бумаге дымная гарь, коробя зауглившийся, затлевший угол; он держал письмо в руке, покуда огонь не обжег его пальцев.