Ханыкин ходил, пошатываясь, в узком простенке между дверью и книжным шкафом. Лицо его было красно и подергивалось, а руки нащупывали воздух.
-- Пожалейте нас, -- повторил он уже без гнева. Сделал шаг к мадам Дюваль и сложил ладонями трясущиеся руки, как это делают на провинциальных сценах драматические любовники. Потом он опустился перед нею на колени, заплакал и добавил еще тише:
-- Пожалейте же нас.
-- Встаньте, ради Бога, не нужно этого, -- испуганно заговорила женщина. На ее лице было
столько муки и растерянности, столько прекрасного, светящегося в каждой черте нечеловеческого страдания, что оно казалось совершенно бестелесным.
-- Что же вам нужно? -- тревожно спросил Ханыкин, чувствуя, как раздражение гаснет в нем.
-- Мне так больно, -- ответила мадам Дюваль, проводя тонкими пальцами, затянутыми в перчатку, по узкому лбу. Она прошла медленными шагами вперед и прислонилась головой к двери Никиной комнаты. Через минуту, длившуюся долго, она сказала:
-- Подарите мне револьвер, которым застрелился Николай. Я возьму его себе на память.
Ханыкин покорно и молча встал, подошел к письменному столу и отпер ключом ящик.
-- Вы его любили? -- спросил он, глядя на свои руки.